Единый порыв

Час спустя чёрная карета выехала с заднего двора особняка Моно. На её крыше уже высилась груда тканей. Экипаж ещё покружил по городу, и только после десяти вечера возвратился в Пале-Рояль. Герцог Орлеанский, с головой закутанный в чёрный плащ, словно простой слуга, собственноручно стаскал тюки в кладовую и лишь тогда, когда рядом не осталось никого, кроме его личных телохранителей, крадучись пробрался в спальню.

В кабинете он мысленно перебирал весь план, изложенный ему Моно, а затем достал бумагу и написал два тайных письма: одно — парижскому городскому комиссару Левебелюу, другое — губернатору провинции Монпелье Пармонтье. Запечатав каждое личным перстнем и сургучом, он взял новый лист и, помедлив, начал выводить имена: герцог де Севилье, граф де Серюрье, герцог де Дюрфор, герцог де Муши... Всякий, кто хоть немного разбирался в придворных кругах, сразу бы понял: это всё были вожди «отставной» политической силы — Собрания нотаблей. Пусть они и проиграли в минувшей битве за королевский налоговый устав, но, будучи высшей аристократией, всё ещё обладали немалым весом. И объединяло этих людей, как и говорил Моно, ещё и то, что они пострадали более всех — и от «Акта о мукомольных правах», и от падения земельных цен из-за тунисского переселения. Герцог перечитал список, снова и снова сверяя имена, а затем передал и письма, и список своему управляющему Доннадье, сопроводив подробнейшими наставлениями.

Два дня спустя, к юго-западу от Парижа.

На огромном псарном ристалище у южного берега Сены кипели собачьи бега: оглушительный лай, тучи пыли, десяток с лишним поджарых борзых вихрем неслись к финишу. Трибуны заполняла исключительно титулованная публика — пригласительный билет сюда мог получить далеко не каждый. А в центральной ложе второго яруса с западной стороны теснилось два десятка вельмож. Все они рассеянно следили за бегом, явно томясь скукой. Но вот дверь ложи отворилась, и вошёл высокий, тощий, как жердь, человек в сапфирово-синем рединготе, с холодным, пронзительным взглядом. При его появлении все тотчас повскакивали с мест:

— Наконец-то! Герцог Орлеанский!

— Ах, Филипп, старый друг, ради чего вы созвали нас так спешно?

— Герцог, отчего же не у вас в Пале-Рояле? В этом проклятом месте у меня уже голова раскалывается от шума...

Герцог Орлеанский отдал шляпу одному из молодых дворян и с улыбкой поприветствовал собравшихся:

— Пале-Рояль под таким приглядом, что там уже не соберёшься. А здесь мы можем говорить начистоту.

Его люди тоже не зря ели хлеб: череда политических провалов последнего года сделала герцога подозрительным, и он велел тщательно проверить собственный дворец. Оказалось — и впрямь, за Пале-Роялем было установлено плотное наблюдение. Разумеется, это были люди из Управления полиции, приставленные Жозефом; мог ли он не следить в оба за таким зловредным врагом? Но герцог, как старый, прожжённый интриган, нашёл выход. Вот как сегодня: на псарню съехалась без малого сотня родовитых господ, а тех, с кем ему нужно было встретиться, среди них — лишь горстка. Агенты же, не имея приглашений, проникнуть сюда не могли. И никто не знал, с кем именно он виделся. Со стороны казалось, что герцог просто приехал поставить на собак.

Он опустился в центральное кресло, но о «деле» не заговаривал, а обратился к графу де Серюрье как бы невзначай:

— Брузар, говорят, вы потеряли доход с семи или восьми мельниц? Какая досада.

Тот на мгновение опешил, не понимая, к чему этот вопрос, но явно задетый за живое, вспыхнул:

— Этот проклятый акт! Мельничный сбор — наше исконное право, освящённое веками, и никто не смеет отнимать его!

— О да, а великий король, однако же, посмел, — ядовито вставил герцог Орлеанский. И тут же перевёл взгляд на сидевшего подле него старика: — Герцог де Дюрфор, земли нынче дёшевы, вы, верно, потеряли немалые суммы?

— Да уж, тысяч пятьдесят-шестьдесят ливров, — отозвался тот.

У герцога де Дюрфора было более тысячи гектаров земли, и падение цен било по нему особенно сильно. Эти двое подали пример, и сидевшие в ложе, проникшись общим горем, принялись наперебой жаловаться на свои убытки. Тогда герцог Орлеанский поднял руку, призывая к тишине, и с мрачной торжественностью произнёс:

— Неужели вы ещё не поняли, господа? Трон бросает нас! Вспомните начало года, налоговый акт? Нас лишили права распоряжаться Высоким судом, да ещё заставили платить на десятки тысяч ливров больше поземельного налога. Теперь мы платим наравне с чернью! Это форменное надругательство над нашим сословием!

Вельможи в ложе сочувственно закивали:

— Это поругание традиций и чести!

— Да, трон зарвался сверх всякой меры!

— Вот увидите, дальше налоги только вырастут.

Довольный произведённым впечатлением, герцог продолжал:

— Вы же видите: все эти выскочки — владельцы бумажных и прядильных мануфактур — вот кто теперь в любимчиках у трона! А нас выбрасывают, как стоптанный башмак. Их фабрики выманивают крестьян в города; недалёк тот день, когда все ваши арендаторы разбегутся, землю некому будет пахать, и вы не получите ни гроша оброка!

Тут наконец заговорил герцог де Муши, пользовавшийся среди нотаблей наивысшим авторитетом:

— Герцог Орлеанский, вы так много сказали... у вас есть какой-то план?

Видя, что все с надеждой смотрят на него, герцог Орлеанский сжал кулак и твёрдо произнёс:

— Мы должны надавить на трон. Пусть Его Величество поймёт, что он обязан чтить старые порядки, обязан уважать дворянство! Сейчас как раз есть случай преподать короне урок. Я прошу вас всех сплотиться и отстоять наши исконные права! Вы знаете, с начала зимы по всей стране свирепствует нехватка зерна. Нам нужно лишь сделать...

Когда он закончил, вельможи в ложе растерянно переглядывались. Один из них нерешительно заметил:

— А сработает ли? Я имею в виду... в прошлый раз, с налоговым актом, мы уже...

— Будьте покойны, — отрезал герцог Орлеанский. — На этот раз с нами будут и другие силы, вы скоро их увидите. И вам почти ничего не придётся делать — лишь вернуться в свои поместья. Если же ничего не выйдет, вы ничего и не потеряете.

Первым поднялся герцог де Дюрфор и, прижав руку к груди, произнёс:

— Я решительно с вами.

За ним ещё несколько человек выразили согласие. И наконец герцог де Муши медленно кивнул:

— Ради защиты наших традиций и чести — это необходимо.

Тут уж и остальные наперебой загалдели:

— Да! За традиции и честь!

— Пора трону уяснить кое-что!

— Герцог Орлеанский, мы с вами!

В ложе воцарилась картина полного единодушия.

.....

Малый Трианон.

Королева Мария, пылая гневом, сунула донос в руки первому министру Бриенну:

— Взгляните-ка! Маркиз де Сен-Веран подтачивает самые устои государства!

Бриенн с изумлением развернул письмо. В нём подробно перечислялись художества маркиза: нещадное раздувание штатов за счёт мёртвых душ, доведение солдат до такого истощения гнилой пищей, что они не в силах толком обучаться, закупка старого, негодного оружия по цене нового и присвоение колоссальной разницы. Под письмом стояла подпись: Галлон Жинар де Левебель, парижский городской комиссар.

— Ваше Величество, — осторожно произнёс Бриенн, — быть может, здесь какое-то недоразумение? Не послать ли нам сперва людей для тщательной проверки?

— То-то он так мешкал с походом в Африку! — Королева только и ждала повода разделаться с Сен-Вераном. — Выходит, у него недокомплект войска, и они не обучены! И такой бездарный офицер командует тысячами солдат? Я считаю, его нужно примерно наказать, чтобы он помнил свой долг!

Бриенн понимал, что Сен-Веран — отпрыск могущественного военного клана, имеющего огромное влияние на юге, и трогать его просто так нельзя.

— Но, Ваше Величество, это ведь всего лишь слова виконта де Левебеля... — начал было он, но тут вошла фрейлина и, поклонившись, подала королеве запечатанный сургучом пакет:

— Ваше Величество, только что доставили из Монпелье.

Мария-Антуанетта развернула письмо, пробежала глазами, и на её губах зазмеилась холодная усмешка. Она молча сунула бумагу Бриенну:

— Читайте сами.

Тот поспешно разгладил лист и увидел донос от губернатора провинции Монпелье, изобличавший маркиза де Сен-Верана в целой серии мздоимств. Поскольку Монпелье был как раз местом расквартирования его корпуса, обвинения были изложены с убийственными подробностями.

— Но, Ваше Величество... — снова заикнулся Бриенн.

Королева, мрачная как туча, жестом оборвала его:

— Архиепископ Бриенн, прошу вас немедленно составить указ. Строжайше осудить маркиза де Сен-Верана за казнокрадство, пренебрежение воинской дисциплиной и служебную халатность. Предписать ему немедленно сократить численность корпуса до фактической, возвратить в казну всё похищенное и удержать полугодовое жалованье!

В тогдашней старой французской армии основная часть средств на содержание полков поступала из военного налога, который командир сам удерживал на месте. Двор платил старшим офицерам ещё и крупное годовое содержание, чтобы те могли содержать свои части. Однако мёртвые души были повальным бедствием; в иных полках недокомплект превышал треть. И налоги, и казённые деньги большей частью оседали в карманах военных аристократов, а солдаты, чьё жалованье шло прямиком от офицеров, попадали к ним почти в личную кабалу. Теперь же королева хотела урезать штаты корпуса Сен-Верана — значит, резко уменьшится причитающийся ему военный налог, а с учётом изъятия годового содержания — это был удар ножом по самому его кошельку. Бриенн попытался ещё что-то возразить, но королева в своём гневе была глуха к доводам. Сразу после полудня указ, скреплённый подписью Людовика XVI, уже мчался в провинцию Монпелье. А королева, войдя в раж, тем же махом подписала и второй — с выговором военному министру маркизу де Сен-Приесту за преступную ошибку в выборе кадров, с требованием глубокого раскаяния и личного надзора за исполнением наказания Сен-Верана.

Бриенн отлично знал, что военная знать всегда была спаяна круговой порукой, и такие вещи, как приписки и казнокрадство, там делались почти в открытую, но никто — от короля до штатских министров — не смел и пикнуть. А королева этими двумя указами разворошила осиное гнездо. В отчаянии он мерил шагами свой кабинет, не в силах ничего придумать, и наконец велел закладывать экипаж — ехать в Тюильри, к наследному принцу, искать совета.

.....

Ницца.

Двое смотрителей стратегического зернохранилища провожали взглядом удаляющийся обоз.

— Что это версальским тузам взбрело в голову? — ворчали они. — Снарядили такой обоз, гонят зерно в Монпелье, а нам, говорят, привезут взамен из Гренобля...

— Да кто ж их разберёт? Наше дело — следить, чтобы меры сходились.

У перевозчиков на руках были бумаги за личной подписью министра внутренних дел — какие тут могли быть сомнения?

— Лишь бы грено́бльцы не задержались. У нас ведь осталось всего тридцать тысяч фунтов — опоздай они на несколько дней, и в городе негде будет купить хлеба.

В это же самое время из Гренобля тоже уходили обозы с зерном — и тоже в Монпелье. В тамошних бумагах было сказано, что через несколько дней недостачу восполнит зерно из Ниццы. Вот уже полмесяца по всему югу Франции склады получали циркуляры из министерства внутренних дел, предписывавшие масштабные переброски зерна. Никто не видел в этом ничего необычного: зима была голодной, и раньше то и дело случались экстренные перевозки. Пусть на сей раз объёмы были велики, но по прежнему опыту — скоро привезут пополнение, о чём тревожиться?

.....

Центрально-восточная Франция.

По Королевской дороге южнее Оверни в стремительно несущейся карете маркиз де Сен-Веран смотрел в сторону далёкого, за сотни лье, Парижа, и на лице его играла жестокая, мстительная усмешка.

— Австрийская путана! — шептал он. — За каждое унижение я заплачу тебе стократ! Ты у меня узнаешь: без нас, военных, трон — лишь дрожащая мышь под ледяным ветром!

Он в десятый раз перечёл письмо, зажатое в руке. Писал его племянник, бригадный генерал корпуса Монкальма, докладывая, что корпус полностью готов и ждёт только приказа к выступлению. А также сообщая, что в окрестностях Монпелье начинается нехватка хлеба. В предвкушении сладкой мести Сен-Веран вспоминал тайную встречу в частном охотничьем заповеднике герцога Орлеанского, случившуюся десять дней назад. Тогда он ещё весь кипел от гнева и стыда и оттого мазал безбожно.

— Всё эта австрийская потаскуха! Откровенное унижение! — прорычал он, упустив оленя-самца.

Стоявший рядом военный министр, маркиз де Сен-Приест, мрачно поддакнул:

— И не вас одного, маркиз. Она унижает всё военное сословие.

Немолодой, располневший офицер нахмурился:

— Но зачем ей это? Восстанавливать против себя армию — какой в этом прок для трона?

Тут герцог Орлеанский, подстегнув лошадь и глядя на далёкую добычу, громко произнёс:

— Потому что вы ей не нужны.