Первый бой Гвардейского корпуса

Тунис.

Во дворце Каср ас-Саид бей Хамуда Али, слушая донесения с фронта, сиял от удовольствия. Поначалу, узнав, что Юнис и впрямь вернулся в Тунис, он изрядно перетрусил, но, к счастью, его любимая наложница Хафса, проявив недюжинную сообразительность, предугадала, что этот негодяй решится на отчаянный бросок к Кайруану. Благодаря её предвидению он вовремя приказал Кодже подготовиться, и в результате была одержана блестящая победа — несколько тысяч мятежников уничтожены или пленены.

Сановники в зале немедленно разразились потоком льстивых славословий:

— Великому бею разделаться с какими-то бунтовщиками — раз плюнуть!

— Аллах хранит бея, даруя его войскам непобедимость!

— Когда с Юнисом будет покончено, алжирцы больше не посмеют вымогать у нас ежегодную дань!

Довольный Али вернулся в гарем и, не в силах сдерживать нетерпение, поделился радостной вестью с Хафсой. Однако, вопреки его ожиданиям, Хафса, выслушав новость, озабоченно произнесла:

— О бей, раненый буйвол становится в десять раз свирепее и может даже забодать льва. Вы нанесли Юнису поражение, но расслабляться ни в коем случае нельзя. Мне кажется, сейчас как раз время наращивать силы, чтобы как можно скорее раздавить мятежников.

Али, хоть и проникся уважением к проницательности наложницы, дважды угадавшей ход событий, на сей раз отнёсся к её словам с пренебрежением. Ведь, судя по последней реляции Коджи, у Юниса осталось не больше четырёх тысяч человек, и после первого же разгрома он вряд ли способен на что-то серьёзное. Бей рассеянно отмахнулся от советов любимицы и велел продолжать музыку и танцы.

Однако, словно по велению пророческого дара Хафсы, всего через пять дней с фронта пришли дурные вести. Коджа, собрав тринадцатитысячное войско, осадил Юниса, но неожиданно попал под сокрушительный огонь его артиллерии. В донесении говорилось, что пушки бьют необычайно далеко и с чудовищной силой — десяток залпов причинили передовому отряду Коджи страшный урон. К тому же у Юниса откуда-то появилось множество отличных ружей, и его огневая мощь оказалась подавляющей. Под прикрытием артиллерии он всего за несколько часов прорвал кольцо окружения и гнал Коджу до самой долины Шукри. После этого сражения янычары Коджи уже не отваживались вступать с Юнисом в открытый бой, и теперь военачальник лишь удерживал крепость Кайруан, с трудом сдерживая натиск мятежников.

Теперь Хамуда Али взирал на Хафсу с искренним восхищением и немедленно последовал её совету: отправил в Кайруан три тысячи солдат столичной гвардии и выделил Кодже двадцать тысяч риалов на военные расходы.

А под стенами Кайруана сам Юнис, только что одержавший победу, пребывал в глубокой задумчивости. Неделю назад, как и предсказывал французский советник, в порт Сфакс прибыло французское транспортное судно с двумя тысячами кремнёвых ружей «Шарлевиль», четырьмя шестифунтовыми пушками и пятнадцатью тысячами золотых дукатов. На эти деньги и оружие он быстро привёл войско в порядок и наголову разбил Коджу, загнав его остатки в крепость. Но теперь перед ним встала неприступная твердыня, в которой засело более десяти тысяч тунисских янычар. Если бы у него было побольше пороха и ядер, он бы не колеблясь пошёл на штурм или, по крайней мере, заставил гарнизон носа не высовывать, чтобы обойти крепость и двинуться прямо на Сус. Но боеприпасов осталось всего на четыре повозки, для осады этого явно не хватит, а когда прибудет следующая помощь от французов, одному Аллаху известно.

Через несколько дней, однако, первыми к Кайруану подошли подкрепления Хамуды Али. Коджа тотчас же собрал все силы и снова яростно атаковал войско Юниса…

Пока Коджа и Юнис вели изнурительные позиционные бои, у побережья тунисского порта Бизерта в сопровождении Объединённой эскадры по борьбе с пиратами показались более десятка транспортов с Гвардейским корпусом наследного принца Франции на борту. Бизерта была самым северным портом Туниса и важным оплотом варварийских пиратов, а вернее — базой тунисского флота.

С флагманского корабля Объединённой эскадры «Авангард» спустили шлюпку, которая доставила парламентёра в порт Бизерты. Он вручил местным властям список на несколько сотен имён и потребовал в течение двадцати четырёх часов выдать этих пиратов Объединённой эскадре, а также передать ей все пиратские корабли, использовавшиеся для разбоя. В случае невыполнения требований по истечении суток эскадра начнёт действовать самостоятельно и захватит всех, кто не сдастся добровольно.

Список этот составил племянник Хамуды Али — принц Хаджи, и все, кто в нём значился, лично участвовали в убийствах и грабежах европейцев. Для тунисского флота такие «подвиги» считались доблестью, и их собственные люди легко могли установить, кто чем промышлял.

Разумеется, требования Объединённой эскадры были отвергнуты. Почти все пираты из списка были местными офицерами, многие из них обладали немалым весом во всём Тунисе. С какой стати им было «сдаваться властям»?

На батареях Бизерты тунисский морской офицер с тревогой вглядывался в едва различимые вдали силуэты кораблей эскадры:

— Чего это неверные так расшумелись на сей раз? Чего они хотят?

Другой кивнул:

— И верно, никакого желания договариваться.

По прежнему опыту, даже если пираты по ошибке грабили французские или испанские суда, всё обычно заканчивалось денежной компенсацией. Случая, чтобы целый флот пришёл к стенам порта и с ходу выдвинул ультиматум о немедленной выдаче людей, ещё не бывало.

Стоявший рядом офицер с закрученными усами заметил:

— Думаю, это всё американцы подбили. Несколько месяцев назад Паргале захватил два их корабля и убил с десяток человек.

— Похоже, на сей раз они настроены серьёзно, — не отрываясь от подзорной трубы, с беспокойством произнёс первый офицер. — Я вижу тяжёлый шестидесятипушечный корабль.

Усач лишь презрительно усмехнулся:

— Ха! Чего бояться? Будь там хоть стопушечный гигант, дальше рейда ему не пройти. У нас же береговые батареи.

Второй офицер поддакнул:

— Верно. Да и торговля в порту встанет, они сами понесут убытки. Всё кончится деньгами, просто заплатим на сей раз побольше.

Но что бы ни думали пираты, в порту Бизерты явственно ощущалось приближение грозы. Торговые суда, особенно европейские, не медля ни минуты, снимались с якоря и покидали опасное место.

В кают-компании «Авангарда» полковник Бертье, глядя на парламентёра, спокойно произнёс:

— Как и следовало ожидать. Что ж, видимо, придется нам самим ловить этих пиратов.

Командующий Объединённой эскадрой контр-адмирал Сиснерос вздохнул:

— Господин полковник, я по-прежнему не в восторге от идеи штурма порта, но окажу вашим людям всю возможную огневую поддержку.

Хотя он и получил приказ «всеми силами бороться с варварийскими пиратами», никто не говорил ему, что придётся атаковать хорошо укреплённый порт. Он-то думал, что на полученные деньги просто покрутится по Средиземному морю, поймает пару пиратов для отчёта перед американцами — и дело с концом. Но после встречи с Бертье тот предъявил ему приказ морского министра, из которого следовало, что целью является захват пиратской базы в порту Бизерты. Этот приказ, разумеется, выхлопотал у маркиза де Кастри сам Жозеф. Для морского министра борьба с пиратами была одобрена королевой на заседании кабинета, а штурмовать порт предстояло корпусу Бертье, не имевшему к флоту прямого отношения. Морякам же надлежало лишь перевезти войска и поддержать их огнём с моря. Почему бы не оказать наследному принцу такую любезность?

— Вы же понимаете, — добавил контр-адмирал, — мы не можем подойти слишком близко к батареям… так что вашему корпусу, вероятно, придётся самостоятельно справляться с их тяжёлыми орудиями.

— Не беспокойтесь, адмирал, — кивнул Бертье. — Я верю в своих людей.

План высадки был разработан заранее. Обсудив детали с морскими офицерами, Бертье вернулся на транспортный корабль. Завтра он вместе со своими солдатами ступит на берег, чтобы ворваться в самое логово пиратов.

Ранним утром следующего дня десять транспортов выстроились в линию у входа в порт Бизерты. Солдаты Гвардейского корпуса наследного принца в полном молчании стояли на палубах, наблюдая, как матросы одну за другой спускают на воду десантные шлюпки.

На борту транспорта «Жеребец» Бертье прошёл вдоль строя, внимательно вглядываясь в лица солдат. Затем он встал перед строем и, указав рукой на видневшийся вдали берег, громко произнёс:

— Вот там мы и обретем высшую славу! Солдаты! Вместе с вами, с несокрушимой отвагой и верой, мы разобьём этих жалких пиратов и предадим их Божьему суду! Пусть же весь мир узрит бесстрашие и доблесть французского воина! Вперёд, к победе! Сметём всё на своём пути!

Он набрал полную грудь воздуха, вскинул руку и воскликнул:

— За короля! За наследного принца! За славу!

Солдаты грянули в ответ оглушительным рёвом:

— За короля! За наследного принца! За славу!

Эхо подхватило клич, и с соседних транспортов тоже понеслось:

— За короля! За наследного принца…

В десять часов утра началось первое боевое крещение Гвардейского корпуса наследного принца. Солдаты сноровисто спускались по канатам в шлюпки — этот манёвр они отрабатывали сотни раз перед отплытием, — хватались за вёсла и принимались грести изо всех сил. Десятки шлюпок, словно выпущенные из лука стрелы, устремились к берегу.

Дозорные на портовых батареях быстро заметили движение на море и немедленно доложили офицерам. С десяток тунисских командиров собрались вместе и принялись взволнованно совещаться — они никак не ожидали, что стоящий на рейде флот и впрямь решится на высадку.

— Что делать? Открывать по ним огонь?

— А где Аяс-паша? Без его приказа открывать огонь по французам — кто знает, чем это обернётся!

Аяс и был старшим офицером, отвечавшим за оборону порта.

— Он, кажется, у своих… — офицер едва не ляпнул «у своих рабынь», но вовремя осёкся. — Я уже послал к нему гонца.

Дело было не в халатности Аяса. Получив вчера ультиматум, он, конечно, немного встревожился, но, следуя старым османским военным традициям [прим. 1], всё же отправился ночевать на свою виллу в городе, в нескольких лье от порта.

Расхлябанность тунисских офицеров спасла гвардейцев от лишних потерь. В самый опасный момент высадки, когда шлюпки приближались к берегу, портовые батареи не сделали ни единого выстрела, и первая волна десанта уже высаживалась на песок. В нескольких сотнях шагов уже виднелись заграждения, устроенные пиратами: заострённые колья, вбитые в землю в четыре или пять рядов и перегородившие почти весь пляж. За ними несколько сотен тунисских морских пехотинцев с самыми разными ружьями на изготовку напряжённо вглядывались в сторону берега.

Даву, входивший в первую штурмовую волну, спрыгнул со шлюпки и, обернувшись к своим солдатам, взмахнул рукой:

— Быстрей! Высаживаемся, строимся! Чего возитесь, бегать разучились?!

Как только его знаменосец воткнул флаг в прибрежный песок, солдаты с соседних шлюпок начали стекаться к нему. Строгая выучка гвардейцев проявилась во всей красе: не прошло и десяти минут, как они уже выстроились в три ровные шеренги и принялись заряжать ружья. Несколько солдат тем временем устанавливали на левом фланге крохотную пушечку высотой по колено и вскрывали ящики со снарядами.

Лишь теперь запоздалый приказ Аяса достиг батарей. Получив разрешение открыть огонь по врагу, тунисские канониры спешно принялись наводить орудия на десант. Однако прежде чем они успели выстрелить, первым заговорил стоявший далеко в море «Авангард». Тридцатидвухфунтовые и двадцатичетырёхфунтовые орудия одно за другим изрыгнули пламя и клубы дыма, и под оглушительный грохот чёрные ядра с воем понеслись к западной батарее порта. Французские моряки, пусть и уступали в выучке англичанам, всё же оставались одними из лучших в Европе. С почти предельной дистанции три ядра из двадцати угодили прямо в каменную кладку. От мощных ударов стена содрогнулась, и туча каменных осколков брызнула в море.

Пираты на батарее пришли в смятение. Кое-кто в панике поджёг фитили, но большинство, дрожа от страха, забились в углы, прикрывая головы руками. Выпущенные с батареи ядра либо шлёпались в воду, либо вздымали фонтаны песка в двухстах с лишним шагах от строящихся гвардейцев.

К обстрелу присоединились и другие корабли эскадры, и канонада стала ещё плотнее. Их усилия отвлекли на себя почти всё внимание пиратов: больше семидесяти процентов орудий на батареях развернулись в сторону моря, пытаясь отогнать вражеские корабли.

Тем временем на берегу первая волна десанта — восемь рот, без малого восемьсот штыков — уже закончила построение. По команде «В атаку!» расчёты маленьких мортир — тех самых пушечек по колено высотой — заложили порох и снаряды и подожгли фитили. С резким хлопком пять дымящихся бомб, прочертив крутые дуги, устремились в сторону пиратских позиций. Несмотря на свой малый размер, благодаря крупному калибру и навесной траектории эти мортирки обладали весьма приличной дальнобойностью. Снаряды упали в трёх-четырёх сотнях шагов впереди, и, когда догорели фитили, один за другим с оглушительным грохотом разорвались.

[прим. 1] Большинство тунисских офицеров происходили от османских завоевателей, пришедших сюда больше ста лет назад. Стремясь сохранить чистоту крови, они избегали браков с местным населением и свято блюли османские бытовые и военные традиции.