Травить волка тигром

Россия.

Петербург.

Цесаревич Павел Петрович вышел из покоев Екатерины и, дважды с невольной тоской оглянувшись, наконец решительно зашагал прочь по коридору. Он вовсе не стремился к материнской ласке — напротив, он испытывал к Екатерине глубочайшую неприязнь, столь же сильную, как и её неприязнь к нему. Он тосковал по своему прелестному ангелочку — Александре. Екатерина никогда не считалась с его чувствами, а с тех пор как заметила, что Александра всё больше походит на него, и вовсе забрала малышку к себе. Павлу случалось не видеть дочь по целому месяцу. Поездка на празднование дня рождения французского короля подарила ему целых два месяца счастливого общения с дочерью, но теперь, с возвращением в Петербург, им снова предстояла разлука.

Погружённый в мрачные мысли, он завернул за угол лестницы, как вдруг из тени вынырнула чья-то фигура и крепко обхватила его за плечи. Знакомый голос произнёс:

— Когда же ты вернулся, братец? Ну как парижские дамы, не вскружили тебе голову?

Павел невольно улыбнулся, шутливо оттолкнул брата и нарочито строго ответил:

— У меня нет столько денег, чтобы сорить ими на женщин, как ты, а уж на француженок — и подавно.

— Ха-ха, а на что же ещё тратить деньги? — Алексей снова придвинулся ближе. — Ты сегодня опять на учения? Может, махнём на рыбалку? У меня и снасти, и вино уже готовы.

Павел, не сбавляя шага, шёл, выпрямив спину и расправив плечи:

— Уволь, брат. Не хочу нализаться до бесчувствия и уплыть по реке.

Он намекал на случай, когда несколько лет назад, зимой, на рыбалке, Алексей уговорил его поспорить, кто быстрее осушит бутылку водки. Кончилось тем, что Алексей, пьяный, свалился в ледяную воду, и если бы не самоотверженность гвардейцев, его бы унесло течением.

— Не бойся, завтра мне в море выходить, много пить не буду.

Павел, взглянув на заметно повзрослевшего брата, с чувством хлопнул его по спине:

— Идём! На рыбалку!

……

В Зимнем дворце Екатерина с нежностью смотрела на внучку, и в этом взгляде не было и тени величия грозной правительницы.

— Ну что, крошка, понравился тебе Париж?

Александра, сидевшая с прямой, как струна, спиной, расплылась в радостной улыбке:

— Очень! Там так интересно, все ходят в таких красивых платьях, а ещё я каталась на карусели. Представляете, деревянные лошадки там и вправду бегают!

— Хорошо, хорошо, — улыбнулась императрица и погладила девочку по голове. — А поручение моё ты выполнила?

— Да, бабушка.

— Ну, рассказывай. Каков из себя французский наследный принц?

Девочка, склонив головку набок, задумалась на мгновение и ответила:

— У него очень красивые голубые глаза, и сам он очень красивый, особенно в тёмно-синем длинном камзоле. Но, кажется, он всё время очень занят, я видела его всего два или три раза. А ещё он ужасно популярен, в Версале только и слышно его имя. Кажется, он сделал что-то очень важное… но я толком не поняла, что-то про какой-то банк…

Екатерина, слушая сбивчивый рассказ внучки и поглаживая её по волосам, наконец спросила:

— Похоже, он тебе понравился?

Александра серьёзно кивнула.

Императрица тоже кивнула и, помолчав, спросила:

— Дорогая, а хотела бы ты жить в Париже? Надолго?

Девочка представила, как будет каждый день кататься на карусели, и радостно захлопала глазами:

— Правда можно? Вот было бы здорово! — Она вдруг осеклась и, опустив глаза, взглянула на императрицу. — А вы тоже поедете? Если вас не будет, я буду очень скучать.

……

Северная Африка.

Порт Сфакс на юго-востоке Туниса.

В просторном бежевом особняке Юнис, облачённый в пурпурный халат, с белым тюрбаном, украшенным тёмно-серым пером, с ятаганом на поясе, но в серых обтягивающих панталонах европейского покроя, с воодушевлением объяснял что-то своим офицерам, склонившимся над ящиком с песком, изображавшим поле боя. Время от времени раздавался смех. Сквозь арочное окно Юнис бросил взгляд на далёкий причал, где толпы грузчиков сгружали с большого корабля тюки с товарами. Он знал: там прибыли из Франции кремнёвые ружья, порох и свинец. Стоявшие у дверей стражники уже красовались с новенькими «шарлевилями» за плечами, придавая им грозный вид.

У подножия лестницы остановился паланкин. Из него вышел мужчина лет пятидесяти с богато украшенным кинжалом на поясе. Кивнув страже, он взбежал по ступеням и, прижав руку к груди, радостно доложил Юнису:

— О паша! Я уломал старого плута Деолу! Он привёл к вам шестьсот солдат!

Стоявший рядом бородатый мужчина средних лет тут же нахмурился:

— Имандзар, люди Деолы — не янычары. Зачем ты притащил их сюда?

Юнис поднял руку, останавливая его, и, обращаясь к Имандзару, одобрительно кивнул:

— Всякий, кто хранит мне верность, получит и богатство, и высокий чин, независимо от происхождения.

Имандзар просиял и снова поклонился:

— Благодарю, о паша! Я уверен, что смогу уговорить и племена из области Каф. Они дадут не менее четырёх тысяч воинов.

Юнис великодушно махнул рукой:

— Действуй! Я не забуду твоих заслуг.

— Слушаюсь, мой драгоценный паша!

Когда Имандзар удалился, бородач по имени Низамуддин снова прижал руку к груди, обращаясь к Юнису:

— Паша, неужто вы пренебрежёте славными традициями янычар?

Юнис усмехнулся:

— Низамуддин, истинных янычар, достойных своих традиций, осталось слишком мало. Нужно использовать всех, кого можно. Если Имандзар и впрямь приведёт из Кафа четыре тысячи, у меня будет двенадцать тысяч воинов. — Он указал на вереницы повозок с оружием. — А с таким прекрасным вооружением мы быстро разобьём Али. Когда я стану беем, тогда и возродим былое величие янычар.

В ту пору во всём Тунисе насчитывалось меньше двухсот тысяч душ. Али мог выставить от силы двадцать пять тысяч солдат, и немалая их часть уже перешла на сторону Юниса. К тому же янычары погрязли в разложении, и их боеспособность давно была не та, что прежде; иные местные ополчения дрались куда лучше. Благодаря стараниям старых соратников вроде Имандзара, давно раскинувших сеть по всему Тунису, Юнису, едва он ступил на землю Сфакса, уже удалось за несколько дней собрать многотысячное войско.

Юнис снова склонился над ящиком с песком. Согласно ранее разработанному плану, следовало накопить достаточно припасов, затем двинуться на север, взять крепость Кайруан и создать угрозу самому Хамуде Али. Он прекрасно знал: в хозяйственных делах Али ещё кое-как сгодится, но в военных — он ему не соперник. Год, от силы два — и он осадит сам Тунис, а там и до полной власти недалеко!

……

Тунис, дворец Каср ас-Саид.

Тонкие пальцы Хафсы перебирали струны, и мелодичные звуки наполняли все уголки покоев. Рядом, полувозлежа на подушках и в одной лёгкой рубашке, щурился полноватый мужчина средних лет — нынешний правитель Туниса Хамуда Али. Он вертел в руках шахматную фигуру и с раздражением бросил стоявшему с понурым видом чиновнику:

— Говори толком. Что там в Сфаксе?

— О великий бей, — заторопился тот, — оттуда пришло известие: местные племена перекрыли границы и никого не выпускают из Сфакса.

— Опять они с соседней провинцией не поделили таможенные сборы? — нахмурился бей и швырнул фигуру слуге.

В Тунисе царила мешанина из всевозможных сил, и местные племена то и дело из-за налогов или торговых споров запрещали чужакам въезд и выезд.

— Этого… пока неясно, — замялся чиновник. — Посланные на разведку янычары до сих пор не вернулись.

— Вот как? Мерзавцы, бунтовать вздумали? — Хамуда Али махнул рукой. — Пошли ещё людей с моим указом, пусть прекратят безобразия.

— Слушаюсь, о великий бей!

Едва гонец удалился, музыка внезапно стихла. Бей повернулся к любимой наложнице и мягко спросил:

— Хафса, отчего же ты замолчала?

Молодая женщина в тёмно-зелёном платье приблизилась к нему и озабоченно произнесла:

— О паша, мне кажется, я должна кое-что вам рассказать.

— Да? — усмехнулся Али. — Что же заставило тебя так посерьёзнеть?

Хафса жестом велела слугам удалиться и лишь тогда продолжила:

— Позавчера, на званом вечере, я слышала, как жёны янычарских офицеров — Рума и Исхак-паши — говорили, будто их мужья отправились на юг встречать какого-то «важного господина».

— И что в том странного?

— А помните ли вы, как на днях Халиль докладывал вам, что в южных провинциях кто-то скупает зерно и овёс?

Али кивнул:

— Да, было такое.

Хафса с мрачным видом продолжала:

— Паша, сдаётся мне, на юге, быть может, именно в Сфаксе, зреет мятеж!

— Мятеж? — Али рассмеялся и отмахнулся. — О чём ты?

— Вспомните восстание в Гафсе семь лет назад. Тогда берберские племена тоже сперва запасались зерном, а потом запретили местным жителям покидать свои земли.

Улыбка мигом слетела с лица Али, и он напрягся.

— Паша, — добавила Хафса, — разве Рум и Исхак-паша не были когда-то замешаны в мятеже, и ваш брат их помиловал?

Лицо Али помрачнело. Он прекрасно знал, что эти двое служили ещё Юнису, а Хафса говорила о том мятеже, когда Юнис двадцать с лишним лет назад осаждал его отца — Ибн Хусейна. Тогда отец пал в бою, а Юнис вдруг обратил оружие против собственного родителя — Караманли Али, и это дало им с братом шанс вернуть Тунис. И вот теперь старые приспешники Юниса вдруг покидают Тунис и направляются на юг, а там тем временем творится что-то неладное…

Бей прищурился. Быть может, Хафса права — назревает заговор! Из-за медлительности сообщений в ту эпоху весть о бегстве Юниса из Алжира ещё не достигла Туниса. Собственно, алжирский совет до сих пор спорил, стоит ли вообще сообщать об этом тунисскому бею.

Хамуда Али, поразмыслив, вызвал агу янычар — их главнокомандующего Коджу — и приказал ему готовить войска к походу на Сфакс, чтобы разведать обстановку на предмет мятежа. А заодно велел янычарам тщательно проверить таких офицеров, как Рум и Исхак-паша.

Вскоре дознаватели доложили, что Рум и Исхак-паша ещё вчера покинули Тунис, прихватив с собой сыновей. Коджа действовал быстро и уже на следующий день выступил на юг во главе двух тысяч отборных янычар, приказав своему заместителю стягивать новые силы.

Удача сопутствовала ему: через три дня пути войско наткнулось на отряд, двигавшийся из Кафа к Сфаксу. Те, видимо, чувствовали свою вину и, не дожидаясь расспросов, первыми бросились в атаку на янычар. Но Коджа был начеку и разгромил восьмисотенный отряд берберов. Пленные показали, что некий офицер по имени Имандзар подбил их идти к Сфаксу, чтобы примкнуть к «истинному бею» — господину Юнису.

Когда это известие достигло Туниса, Хамуда Али пришёл в ярость и объявил всеобщую мобилизацию янычар. Уже через неделю на границе Кайруана и Сфакса собралось более десяти тысяч воинов.

……

— Паша, получен ответ от французов, — мрачно доложил офицер, входя в шатёр Юниса и низко кланяясь. — Они говорят, что попали в шторм в Западном Средиземноморье и оставшееся оружие прибудет не раньше чем через десять дней.

— О Аллах Всемогущий! За что ты караешь меня?! — Юнис воздел руки к небу и испустил горестный вздох.

После первой партии в две тысячи кремнёвых ружей и три пушки, доставленных в порт Сфакс, больше ни одного ствола не прибыло. Его скопище вооружено было кое-как, ведь лучшее оружие в Тунисе находилось в руках янычар. Хуже того, Имандзар давеча сообщил, что крупные племена Кафа пообещали поддержку, но Хамуда Али неведомо как пронюхал об этом и выслал войска, перерезав все пути. Теперь у Юниса насчитывалось меньше семи тысяч сабель, а Коджа уже ввёл в крепость Кайруан десятитысячное войско янычар. План внезапного захвата крепости рухнул.

Юнис впился взглядом в ящик с песком и, сжав кулак, злобно процедил:

— Рум! Немедленно бери полторы тысячи человек и выдвигайся к долине Шукри.

— Что? — опешил тот. — Но, паша, там уже стоит передовой отряд Коджи!

— Ты что, оглох?!

— Слушаюсь, паша!

Юнис повернулся к бородачу:

— Низамуддин! Установи пушки в лесу к востоку от долины.

— Будет исполнено! — вытянулся Низамуддин, но тут же осторожно добавил: — Паша, а кто прикроет артиллерию?

Пушки, бесспорно, — царицы полей сражений, но в эпоху дульнозарядной артиллерии, с их ограниченной дальностью и неповоротливостью, без пехотного прикрытия они становились лёгкой добычей вражеской кавалерии и не могли оказать никакого сопротивления.

— Не умничай! — рявкнул Юнис. Затем ткнул пальцем в центр ящика с песком и, стиснув зубы, продолжил: — Исхак-паша с конницей — за мной. Люди Рабии — к западу от долины… До рассвета мы должны прорвать оборону Коджи! Пока гарнизон Кайруана невелик, обойдём крепость и ударим на Сус!

— Слушаемся, паша! — мрачно, но слаженно гаркнули собравшиеся в шатре.