Бумеранг общественного мнения

Жозеф с воодушевлением продолжил:

— Я прочитал множество ваших статей, и мне всегда казалось странным: как же так, вы — борец за свободу, но так ни разу и не обрушились на самое грязное, прогнившее и тёмное место в Париже? И только когда я увидел ту вашу статью, то понял, что напрасно вас в этом упрекал.

Марат удивлённо моргнул:

— А какое именно место вы называете самым прогнившим и тёмным?

Жозеф сжал кулаки:

— Разумеется, Верховный суд! Там всё построено на торгах деньгами и властью, там фабрикуют ложные приговоры. Судьи превращают страдания жертв в средство обогащения — вот он, подлинный источник всех бед простых парижан!

Он нисколько не клеветал. Многочисленные исторические источники подтверждают: в ту пору Верховный суд был самым коррумпированным местом во Франции. Безусловно и безоговорочно.

Должности судей становились наследственными, власть их росла, и исход дела превратился в состязание — кто больше подкупит судью. Доходило до того, что простолюдины, столкнувшись с бедой, предпочитали искать помощи у бандитов, лишь бы не идти в суд.

И лишь когда к власти пришёл Наполеон и решительно взялся за реформу правосудия, суды начали мало-помалу очищаться.

Марат нахмурился. Будучи человеком осведомлённым, он прекрасно знал о грязных махинациях в Верховном суде.

По сравнению с этим местом бюрократы из прочих ведомств выглядели сущими младенцами.

Жозеф продолжал:

— Ваша статья — это нечто! Вы так блестяще заклеймили позором их наглое противодействие налоговому закону, разоблачили их грязные сделки с аристократами!

Маpaта кольнуло чувство стыда. В его статье речь шла лишь о том, что закон полезен для казны и что у судей нет убедительных причин его отклонять, а троекратный отказ в регистрации, вероятно, имеет скрытые мотивы.

До «клеймления позором», о котором говорил господин Ксавье, было далеко.

Но Жозеф словно и не ждал ответа — он говорил, вдохновляясь собственными словами:

— Верховный суд держит в своих руках разрешения на публикации, и ни одна газета не смеет обличать их мерзости. Но я бросаю им вызов! Пусть мою газету закроют, пусть меня самого бросят в тюрьму — я не пожалею! По крайней мере, я буду знать, что уважаемый господин Марат сражался плечом к плечу со мной!

Слушая эту пламенную речь, Марат вдруг почувствовал себя трусом.

В глубине души он знал: писать о Верховном суде — значит столкнуться с цензурой. И он неосознанно обходил эту тему стороной. Сколько же зла и несправедливости осталось погребённым под слоем лжи из-за его малодушия!

А молодой господин Ксавье — вот истинный борец!

Жозеф взглянул на Марата и понял: сейчас или никогда. Он глубоко вздохнул:

— Господин Марат, я понимаю: это опасно. Если вы решите отступить, я приму ваш выбор без осуждения. Но я буду сражаться до конца — ради народа Франции!

Марата бросило в жар. Он резко поднялся, сжал кулаки и твердо произнёс:

— Я буду сражаться рядом с вами! Мы разоблачим преступления Верховного суда! Вернём народу справедливость и достоинство правосудия!

…

Западное предместье Парижа, управление полицейского надзора.

Жозеф в сопровождении Фуше и других руководителей ведомства быстро прошёл мимо комнат с табличками «Разведка», «Оперативный отдел», «Отдел ресурсов» и вошёл в кабинет начальника в конце коридора.

Полицейский надзор разрастался быстро. Фуше только что доложил ему краткие итоги: сейчас в штате уже более четырёхсот «агентов». Осведомители раскиданы по всему Парижу.

В таких важных учреждениях, как ратуша, парламент, посольства, уже созданы целые информационные сети, ежедневно собирающие и обобщающие сведения.

Если говорить о способности добывать информацию, то тайная полиция, при том что она в несколько раз многочисленнее, вряд ли могла тягаться с полицейским надзором.

Жозеф уселся за стол, сперва похвалил Фуше и остальных за отличную работу, а затем приступил к постановке задач:

— Полицейский надзор должен в течение месяца тщательно расследовать коррупцию и преступления всех судей Верховного суда и ключевых чиновников!

Распорядиться он мог и через посыльного, но дело касалось его политического будущего, и Жозеф решил прибыть лично — чтобы подчеркнуть важность задачи.

— А ещё герцог Севрский, граф Серюрье… — Он зачитал с полтора десятка имён из списка — все те крупные аристократы, что поддержали на заседании Совета отставку Бриенна. — Их тоже проверить самым тщательным образом: совращение женщин, уклонение от налогов, хоть избиение прислуги — всё, что удастся найти!

— Слушаюсь, Ваше Высочество!

Жозеф назвал ещё несколько адресов и обратился к Фуше:

— Здесь проживает Марат.

Фуше удивился:

— Тот самый Жан-Поль Марат? Непримиримый противник монархии.

Жозеф кивнул:

— Пока что он считается «своим». Можете поручить вашим людям выйти на него как осведомители и передавать компромат, который мы соберём.

Он только что успешно навёл эту «пиранью» на Верховный суд. А чтобы пиранья атаковала яростнее, жертва должна истекать кровью.

…

Верховный суд Парижа.

В комнате отдыха судей на втором этаже судья Везинье с силой швырнул скомканную газету в лицо стоящему перед ним чиновнику:

— Чем ты вообще занимаешься? Как ты пропустил такое через цензуру?!

Чиновник осторожно поднял газету, развернул. Это оказался выпуск «Коммерческих Новостей Парижа». Заголовок на первой полосе гласил: «Вред, который приносит наследственность судейских должностей».

Он нахмурился, взглянул на другую газету — «Новости и изображения». На первой полосе: «К вопросу о пределах власти Верховного суда».

Чиновник заметался:

— Господин Везинье, в этих статьях нет ничего противозаконного! Я вчера внимательно просмотрел — хотя в них и есть кое-какие намёки, двусмысленности, но…

Сидевший рядом с Везинье судья с орлиным носом нахмурился:

— Ты уверен?

Чиновник, отвечавший за цензуру, промямлил:

— Могу… могу попросить их сменить заголовки.

Везинье мрачно процедил:

— Будь в следующий раз порадикальнее.

Чиновник поспешно склонил голову:

— Слушаюсь, ваша милость. Я прослежу, чтобы ничего подобного больше не появлялось.

Везинье повернулся к судье с орлиным носом:

— Пусть Рене возьмёт людей, съездит в эту газету. Найдёт какой-нибудь предлог и закроет её.

— Разумно. Я сейчас же распоряжусь.

Два часа спустя около тридцати полицейских по делам печати, вооружённых дубинками и щитами, окружили здание «Коммерческих Новостей Парижа» с обеих сторон.

Полицейские по делам печати, хоть и именовались «полицейскими», не подчинялись полицейскому управлению, а, как и судебные приставы, находились в ведении Верховного суда.

Начальник отряда Рене с несколькими подчинёнными вошёл в здание, подозвал рабочего и рявкнул:

— Кто здесь главный?

Рабочий, дрожа, указал на кабинет Денико. Рене оттолкнул его, ворвался в кабинет и, ткнув пальцем в Денико, заорал:

— Ты здесь главный? Немедленно выведи всех на пустырь за зданием. Будет обыск!

Но не успел Денико и рта раскрыть, как с улицы донёсся свисток.

Рене обернулся и увидел десятка полтора полицейских в синей форме — они строем, под свист, вбегали во двор.

Он поспешил к ним навстречу, приподнял шляпу в знак приветствия:

— Прошу прощения, по какому вы делу? Неподалёку преступники?

Старший полицейского отряда окинул его холодным взглядом:

— А вы здесь что делаете?

Рене протянул ему постановление суда:

— В этой газете могут быть запрещённые материалы. Мы явились по распоряжению для проведения обыска!

Старший полицейский даже не взглянул на бумагу:

— Немедленно выведите своих людей.

Рене заморгал, снова потряс постановлением:

— У меня приказ! Прошу вас…

Старший махнул рукой — полицейские за его спиной мгновенно построились в две шеренги. Передние наставили на полицейских по делам печати длинные шесты с рогатинами. Задние взвели курки ружей.

Рене уставился в чёрные жерла стволов, втянул голову в плечи, но все ещё пытался возмутиться:

— Что вы творите?!

Старший офицер полиции усмехнулся:

— Моя задача — не допускать посторонних, мешающих работе газеты. Прошу вас удалиться.

Рене хотел было возразить, но тут подоспел ещё один отряд полиции и окружил его людей, стоявших у входа.

Его подчинённые привыкли заниматься поиском запрещённой литературы и закрытием издательств — с вооружённой полицией связываться они не смели. Потому их начальник послушно решил отступить.

Рене закивал:

— Хорошо, хорошо, мы уходим.

И с несколькими десятками людей ретировался восвояси.

Жозеф предвидел, что Верховный суд прибегнет к грязным методам, и заранее предупредил Безансона.

Тот, не долго думая, устроил прямо напротив газеты полицейскую будку, а патрули в округе удвоил — с наказом обеспечить нормальную работу редакции.

Когда Рене вернулся, доложил и получил выговор от начальства, ему ничего не оставалось, кроме как привести в агентство ещё больше сотрудников полиции по делам печати. Но полицейские уже стояли с ружьями наперевес, перекрыв даже доступ к главному входу.

На следующий день несколько статей в «Коммерческих Новостей Парижа» и «Новостей и Иллюстраций» действительно не прошли цензуру. Пришлось срочно заполнять полосы чем-то нейтральным и безобидным.

Но уже во второй половине дня вышли памфлеты, где были напечатаны те самые запрещённые статьи. К ним прилагались комментарии: «Как Верховный суд попирает свободу печати».

А в другом памфлете на первой странице красовалось: «Сенсация! Вооружённое вторжение полиции печати! Какова же истинная цель?..»

Главным содержанием памфлетов была, как всегда, увлекательная проза, но цена оставалась низкой. За несколько дней разошлись десятки тысяч экземпляров по всему Парижу.

Два дня спустя, когда памфлеты уже набрали силу, у стен Верховного суда стали собираться журналисты и издатели. Они протестовали против вмешательства в свободу печати и требовали: в статьях «Коммерческих Новостей Парижа» нет ничего запретного, они должны пройти цензуру.

Другие журналисты выступали с уличными речами, обличая насилие, которое Верховный суд обрушил на ни в чём не повинную газету.

Парижане, давно уже ненавидевшие продажных судей, толпами собирались вокруг ораторов, горячо обсуждали, выкрикивали одобрения, то и дело взрываясь аплодисментами.

По закону в Париже запрещались выступления без специального разрешения. Но полицейским был дан приказ: на все речи, направленные против Верховного суда, смотреть сквозь пальцы — не вмешиваться.