Паника и меры противодействия

— Дорогой, всё прибил?

Голос жены вывел Гезку из задумчивости. Он поспешно ответил, глядя вниз с крыши:

— А, да, всё готово. Можно стелить солому.

Взгляд его упал на шрам на виске жены — её поранило обломком доски с крыши в тот день, когда ударил град. К счастью, рана оказалась неглубокой, а они с детьми спрятались под обеденным столом и уцелели.

Мадам Гезка связала большую охапку соломы и смотрела, как муж втаскивает её на крышу и аккуратно раскладывает. Лишь к полудню крыша их дома приняла более-менее прежний вид.

Вытирая пот со лба, Гезка вошёл в дом. Жена вышла из задней комнаты, поставила на стол тарелку с отколотым краем — самую целую, что у них осталась, — и с улыбкой сказала:

— Устал, наверное? Поешь немного.

Гезка наскоро проглотил несколько ложек овощной похлёбки с хлебом, отодвинул тарелку и вздохнул:

— Оставь это на ужин. Пойду-ка я ещё раз в поле, посмотрю, нельзя ли там хоть что-нибудь подобрать.

До полной зрелости пшеницы оставалось ещё добрых полмесяца, но кое-где уже налились молочные зёрна. Хотя град втоптал их в грязь, что-то ещё можно было собрать. Он должен был добыть каждое зёрнышко! После такого неурожая запасов зерна у семьи оставалось всего на три месяца, а арендную плату виконту де Коберу он, как арендатор, ещё не внёс.

Гезка тяжело вздохнул, прикидывая в уме, сколько денег придётся занять, чтобы купить семена для повторного сева и прокормить семью до осеннего урожая.

Внезапно он осенил себя крестным знамением и подумал про себя: «Благодарю всемилостивейшего наследного принца! Храни вас Господь, даруй вам долгие лета!» Ведь если бы принц не помог ему расплатиться с прежними долгами, этот неурожай непременно разорил бы его семью…

Он вышел за дверь и, сделав несколько шагов, услышал из соседнего дома Жоффре детский плач, в котором угадывалось слово «есть».

Мадам Гезка тоже вышла на звук и, переглянувшись с мужем, сказала:

— Вчерашней варёной пшеницы ещё немного осталось… Может…

— Эх… — Гезка кивнул.

Жоффре в начале года слёг с лёгочной хворью и теперь целыми днями не вставал с постели. Семья его впала в полную нищету, и после этого бедствия разорение стало неизбежным.

Гезка взял у жены надтреснутую миску, заметил на варёной пшенице ломоть чёрного хлеба, но ничего не сказал и понёс еду соседям.

Жена Жоффре дрожащими руками приняла угощение, рассыпаясь в благодарностях, а трое её измождённых детей уже нетерпеливо обступили её и принялись жадно запихивать еду в рот.

Гезка постоял мгновение, потом выдавил:

— Может, ещё чем помочь?

— Нет, нет… — мадам Жоффре вернула пустую миску, опустила голову и замялась. — Этого и так много.

Она понимала, что соседи хоть и живут сносно, но кормить их постоянно не в силах. Под столом у неё был припрятан небольшой мешочек дроблёного зерна, но даже при самой жесточайшей экономии его хватило бы от силы на полмесяца. А скотину они всю забили ещё в прошлом году. Выходит, через полмесяца им останется только одно — всей семьёй идти в город побираться. Да, в их положении даже ростовщики не дали бы ни гроша.

Гезка вздохнул и уже собрался уходить, как во двор вошёл приходской священник отец Марман. Он торопливо обратился к мадам Жоффре:

— Слава Богу, вы можете подать прошение на «хлебную ссуду»!

Крестьянка опешила, сперва поклонилась, а потом поспешно спросила:

— Святой отец, а что это такое — «хлебная ссуда»?

— Его Величество король, дабы помочь таким семьям, как ваша, повелел приходскому банку выдавать вам ссуды, — пояснил отец Марман. — Ступайте в церковь, там заполните прошение, и со следующего месяца будете получать по четыре ливра в месяц или зерном на ту же сумму. Процент — всего шесть на сто. Поторопитесь, мне ещё нужно попасть к Жюльенам.

Он уже повернулся, но вдруг спохватился:

— Ах да, семян для пересева у вас, верно, тоже нет? Тогда не забудьте попросить ещё и казённое вспомоществование на семена. Правда, дают только картофель. Но это всё же лучше, чем голодать, верно? И процентов не берут, сколько взяли, столько осенью и вернёте.

Когда отец Марман и Гезка ушли, у мадам Жоффре вдруг покраснели глаза. Она понимала: пусть всего четыре ливра в месяц, но это позволит её семье выжить!

Она глубоко вздохнула, обернулась к детям и велела им встать рядом с ней на колени. Дрожащим голосом она произнесла:

— Благодарю Его Величество короля, благодарю за ваше милосердие! Благодарю Господа! Мы спасены…

Затем, под недоумёнными взглядами детей, она поднялась, отвернулась, смахнула слёзы с глаз и со всех ног бросилась к приходской церкви.

……

То, что происходило в семье Жоффре, повторялось по всем деревням Франции. Благодаря многомесячной подготовке Жозефа, хотя ужасное стихийное бедствие и обрушилось в срок, страна не погрузилась в тот ад кромешный, что был в известной ему истории. Если бы такие семьи, как у Жоффре, разорялись, им оставалось бы только идти в города побираться, и большинство из них в будущем стали бы ударной силой Великой революции. А подобных семей по всей Франции насчитывалось до миллиона!

К тому же, если бы города наводнили сотни тысяч голодных ртов, цены на хлеб немедленно взлетели бы до небес, и горожане тоже не могли бы его себе позволить. В истории после того града цена хлеба в Париже вскоре удвоилась, что и стало непосредственным поводом к революционному взрыву.

Теперь же, во-первых, паровые машины, отправленные в деревню, позволили тем землям, что прежде были обречены на полную гибель от засухи, собрать хоть какой-то урожай. Пусть зерно было недозрелым, пусть составляло едва треть от обычного — всё лучше, чем ничего.

Кроме того, в провинциях, где широко сажали картофель, ущерб от града оказался и вовсе незначительным. Особенно на юге, где картофель уже почти созрел. Крестьянам после града оставалось лишь выкопать клубни из земли, чтобы обеспечить себя едой на вторую половину года.

Далее, неожиданно полезными оказались «приходские банки», созданные Жозефом для помощи деревням в покупке паровых машин. Ведь теперь в его руках был такой мощный инструмент, как Французский резервный банк. После бедствия Жозеф и кабинет министров постановили, что Резервный банк предоставит кредиты приходским банкам, а те раздадут их в виде мелких ссуд самым неимущим крестьянам, чтобы никто не умер с голоду.

Подобная широкомасштабная государственная помощь пострадавшим была немыслима в восемнадцатом веке. На самом деле, такие выплаты обходились казне не так уж дорого — около четырёхсот тысяч ливров в месяц, всего от двенадцати до четырнадцати миллионов до осеннего урожая. Взамен же достигалась стабильность низов по всей Франции. А для государства смута — всегда самое разорительное дело. И разорительное не только в деньгах, но и в подрыве самих основ и перспектив развития, в утрате веры людей в свою страну. А этого не купишь ни за какие миллионы.

В истории после хаоса Великой французской революции стране потребовалось более десяти лет, чтобы постепенно вернуться на путь нормального развития. И это лишь благодаря появлению такого титана, как император Наполеон, сумевшего переломить ход событий. Иначе срок мог бы затянуться ещё на десяток лет.

К тому же на эти двенадцать миллионов экстренной помощи у Жозефа были свои дополнительные планы: использовать их для ускорения обращения бумажных денег. С будущего месяца Резервный банк начнёт официальный выпуск банкнот, и все ссуды, выдаваемые приходским банкам от Резервного, будут предоставлены исключительно в бумажных деньгах.

Правда, ради спокойствия в деревне в первые два месяца Резервный банк направит в каждый приход эквивалентную сумму серебром, чтобы крестьяне в любой момент могли обменять бумагу на монету. Когда же все привыкнут к банкнотам и начнут им доверять, поставки серебра постепенно сократятся.

Согласно плану Жозефа, первый выпуск банкнот составит пятьдесят миллионов ливров, из которых пять процентов будут избыточными. То есть фактическое серебряное обеспечение составит сорок семь с половиной миллионов. Столь малая доля необеспеченной эмиссии никоим образом не повлияет на финансовую стабильность страны. Более того, умеренная инфляция даже полезна для экономического роста.

Таким образом, для финансирования помощи пострадавшим достаточно будет выпустить двести миллионов ливров банкнотами, и расходы, по сути, покроются за счёт эмиссионного дохода.

Впрочем, Жозеф прекрасно понимал важность стабильности валюты, особенно на начальном этапе введения бумажных денег. Злоупотреблять печатным станком было никак нельзя, иначе последует неминуемая расплата за жадность. Ведь именно неизменная твёрдость фунта стерлингов, постепенно завоевавшая доверие всей Европы, стала главной причиной его успеха.

В этот переходный период от золота и серебра к бумажным деньгам золотой стандарт был наиболее подходящей денежной политикой, а он-то как раз и не позволял бесконтрольно печатать ничем не обеспеченные деньги.

……

В больших городах, вроде Парижа, люди совершенно не ощущали того отчаяния, что царило в деревнях. Влияние засухи и града, помимо необходимости чинить повреждённые здания и городские сооружения, сказывалось для них главным образом на цене хлеба. Когда в Париж стали приходить вести о гибели урожая по всей стране, хотя никаких реальных признаков нехватки зерна ещё и в помине не было, под действием паники цены на хлеб немедленно поползли вверх.

Цена на парижский хлеб всегда была для французского кабинета министров проблемой номер один. Абсолютно приоритетной. Ибо всякий раз, когда парижане начинали роптать на дороговизну хлеба, это означало, что вот-вот вспыхнет бунт!

……

Версальский дворец.

— Итак, многие дворяне протестуют против этих правил? — Жозеф листал страницы «Закона об обязанностях мельников» и смотрел на стоявшего перед ним Бриенна.

Министр финансов удручённо кивнул:

— Вы же знаете, Ваше Высочество, мельничный сбор — важный источник дохода для этих людей. Хотя в законе прописаны лишь гипотетические ситуации, они всё равно яростно сопротивляются.

Этот законопроект Жозеф внёс ещё в прошлом месяце, но он до сих пор не был утверждён. Основная его суть заключалась в следующем: мельник обязан надлежащим образом содержать мельницу в рабочем состоянии. Если мельница не работает два месяца подряд, приход получает право построить общественную мельницу.

В то время в большинстве европейских стран право помола принадлежало феодалам. Крестьяне, даже имея зерно, чтобы испечь хлеб, обязаны были платить налог и молоть муку только на господской мельнице.

Жозеф подумал немного, зачеркнул в документе одно слово и написал сверху другое, так что получилось «Закон о правах мельников».

— Вот так. Сначала подробно опишем традиционные права мельников, а обязанности оставим всего на полстранички в самом конце. Думаю, тогда никто не будет возражать.

Действительно, права мельников издревле основывались на обычае, никаких конкретных указов на сей счёт не существовало, но сила традиции была нерушима, так исполнялось повсеместно, и даже суды выносили решения на основании обычая. Поэтому Жозеф, записав эти права в закон, по сути, не давал дворянам ничего нового, лишь формально закреплял существующее. А вот раздел об обязанностях добавлялся вполне реальный.

Бриенн просиял:

— Ваше Высочество, в таком виде они, уверен, будут только ратовать за скорейшее принятие закона!

В этот момент в дверь постучали, и в кабинет вошёл чиновник финансового ведомства. Наскоро поклонившись, он с тревогой произнёс:

— Ваше Высочество, господин архиепископ! Только что поступило сообщение из Парижа. Хлеб подорожал до восьми су семи денье за четыре фунта.

Бриенн сразу помрачнел:

— За два дня на семь денье?!

— Похоже, так.

— Вот негодяи! — Бриенн поднялся. — Немедленно пошлите людей проверить все пекарни! Кто посмеет придерживать товар или тайно завышать цены — арестовывать без промедления!

В Париже действовал строжайший указ о предельных ценах на хлеб. За любое, даже на одно денье, превышение хозяина тут же брали под стражу.

Жозеф с недоумением спросил:

— Архиепископ Бриенн, после града правительство ежедневно твердит о соблюдении предельных цен, даже полиция помогает следить. Как же кто-то осмеливается их нарушать?

— Видите ли, Ваше Высочество, — вздохнул Бриенн, — эти мошенники-пекари на виду продают по указной цене, а втихомолку всячески её обходят. Например, объявляют, что в день продают только сорок фунтов хлеба по нормальной цене, а остальное, мол, кончилось. А кому нужно купить больше, идут на задворки и там платят «за спрос». Или навязывают — намажут на хлеб капельку варенья с горошину и говорят, что это, дескать, «хлеб с вареньем», и берут уже на несколько денье дороже.

Жозеф поднял бровь:

— Если так, то сколько инспекторов ни посылай — толку мало. По-моему, пока подорожание не приняло серьёзных масштабов, надо задействовать резервное зерно, чтобы сбить цены.

Бриенн покачал головой:

— Ваше Высочество, зерна на рынке пока вдоволь, резервы трогать рано. Вы же знаете, эти спекулянты, прознав про неурожай, как безумные кинутся скупать зерно в ожидании высоких цен. Так что почти всё зерно, что мы сейчас выбросим на рынок, осядет у них.

Жозеф улыбнулся с уверенным видом:

— Архиепископ Бриенн, вы забыли, что у нас теперь есть такое «оружие», как удостоверения личности.

— Удостоверения личности?

— Именно. Сначала устроим по всему Парижу пункты выдачи талонов. Любой гражданин по предъявлении удостоверения сможет ежедневно получать один талон на зерно. А на резервных складах зерно будут продавать по предельной цене, но только при наличии талона. По одному талону можно купить количество зерна, достаточное для выпечки двух фунтов хлеба, и только в день выдачи. У хлебных спекулянтов тоже лишь одно удостоверение личности, и они никак не смогут скупать резервы в больших количествах.

Бриенн, ещё не привыкший мыслить категориями удостоверений, от этих слов принца аж просиял:

— Так вот зачем вы тогда настояли на присвоении каждому удостоверению уникального номера! Оказывается, его можно так использовать!

Он тут же подозвал подчинённых, пересказал им идею Жозефа, дал рекомендации и велел немедленно приступать к исполнению.

Жозеф, поразмыслив, добавил:

— Сейчас рост цен вызван главным образом паническими настроениями. Нам нужно постараться отвлечь внимание народа, чтобы поменьше думали о хлебе.