Несокрушимая гвардия наследного принца

Во французском полевом штабе, окружённом плотным кольцом швейцарских гвардейцев в красных мундирах, Жозеф тщательно записывал приказы, которые отдавал Бертье: быть может, очень скоро ему самому предстоит командовать точно так же. Заметив, что вестовой бегом бросился исполнять распоряжение, он сверился с пометками в своём блокноте, отыскал позицию артиллерии и поднёс к глазам подзорную трубу.

Линзы выхватили небольшой холм примерно в километре отсюда. Там, за двумя брустверами шириной десяток метров каждый, затаились пять восьмифунтовых пушек — судя по всему, артиллеристы ещё не получили приказа. Согласно «тактике артиллерийского кулака», которую ввёл Жозеф, все тяжёлые орудия гвардейского корпуса были собраны именно здесь, в единый кулак.

До сих пор европейские армии обычно распыляли пушки, придавая их пехотным полкам и расставляя возле пехотных позиций, так что одно орудие от другого порой отделяли сотни метров. Это позволяло наносить урон по всему фронту, однако артиллерия в таком случае оставалась лишь вспомогательным средством для пехоты. Наполеоновская же «тактика артиллерийского кулака» предписывала сосредотачивать все стволы в одном месте и под единым командованием обрушивать шквал огня на одну точку, чтобы сокрушить её как можно быстрее. Лучше отсечь один палец, чем поранить все десять. Стоит пробить брешь в том участке, куда направлен главный удар, — и она станет воротами для прорыва всей вражеской линии. Это куда действеннее, чем медленно перемалывать неприятельский фронт по всей его ширине.

Примерно через полминуты Жозеф наконец увидел, как командир артиллерийской роты, получив приказ, приказал горнисту поднять флажок — сигнал готовности к стрельбе. Цели были определены заранее. Командиры расчётов звучными окриками подгоняли подчинённых. Один за другим орудия изготовились к залпу, расчёты замерли в ожидании. Ротный командир что-то произнёс, горнист взмахнул флажком, подавая знак «беглый огонь». Несколько пушек одновременно изрыгнули языки пламени, стволы резко дёрнулись назад, позицию мгновенно заволокло густым дымом. Спустя несколько секунд раскатистый, похожий на отдалённый гром гул докатился до ушей Жозефа.

Он повернул подзорную трубу и увидел, как позиции албанских наёмников в низине с северной стороны словно полегли, будто пшеница под копытами взбесившегося быка: целый участок разом просел, и на земле, кажется, даже мелькали кровавые пятна. И это на расстоянии в два-три километра! А подобный «участок» в плотном строю — это два, а то и три десятка человек. Сказалось то, что наёмники, лихорадочно перестраиваясь, сгрудились слишком плотно, а артиллеристам гвардейского корпуса к тому же улыбнулась удача: первый же пристрелочный залп лёг точно в цель, причинив немалый урон.

Стоявший рядом Бертье тоже, очевидно, оценил результат и пробормотал себе под нос: «Отлично бьют».

Не прошло и минуты, как пять орудий снова взревели. Вопреки картинам из кинофильмов с их батальными залпами тысяч стволов, весь гвардейский корпус в четыре тысячи с лишним солдат располагал всего шестью пушками, да и одна из них — четырёхфунтовая — предназначалась для резерва. При тогдашних возможностях полевого снабжения это было предельное соотношение орудий к живой силе, при котором ещё можно было поддерживать хоть какую-то огневую мощь. В действительности главным ограничителем для артиллерии был боезапас. Если пять восьмифунтовок могли вести непрерывный огонь, их разрушительная сила и без того была чудовищной. А притащи с собой хоть вдвое больше стволов — без снарядов они превратились бы в груду бесполезного чугуна. Уж лучше вместо лишней пушки запасти лишнюю сотню ядер.

Восьмифунтовые чугунные шары со свистом вонзались в ряды албанцев, пропахивая длинные кровавые борозды. Наёмники вокруг мест падения, ещё не закончившие построения, тут же впали в хаос: как офицеры ни орали, солдаты либо беспорядочно метались, либо цепенели от ужаса на месте. Левый фланг албанского войска заметно поредел.

Жозеф вдруг заметил, что неумолчный аккомпанемент волынок, флейт и скрипок стал чуть тише — в тогдашних сражениях музыка и не думала смолкать от начала и до конца боя, и поле брани напоминало грандиозный, хотя и несколько хаотичный концерт. Затем отчётливее зазвучали барабаны, и пехотные колонны, до того быстро шагавшие вперёд, разом замерли и стали разворачиваться в стороны. В каждой роте двое офицеров вышли вперёд и туго натянули верёвку в двадцать-тридцать метров длиной. Солдаты пристраивались точно вдоль неё, отчего шеренга мгновенно становилась безупречно прямой.

Через несколько минут перед фронтом албанских наёмников выросла линия пехоты в три шеренги глубиной, растянувшаяся на семьсот-восемьсот метров. С возвышения, где стоял Жозеф, это выглядело так, будто некий исполин прочертил по бледно-жёлтой пустоши белую полосу. Одновременно две пехотные роты рассыпались стрелковой цепью севернее, уставившись прямо в брешь, пробитую артиллерией во вражеском строю, и начали медленно сближаться.

Командир албанцев Семиз разглядывал в подзорную трубу приближающееся войско в безупречных белых мундирах, обтягивающих панталонах и чёрных треуголках. Лоб его покрылся холодной испариной, губы безостановочно шептали:

— Это французы... Откуда? Быть того не может...

По его сведениям, ещё три дня назад они были в Тунисе. Эти данные подтверждали и албанские лазутчики, и остатки тунисских янычар — ошибиться было невозможно. Но тогда откуда здесь взяться французам? Не могли же они за трое суток долететь от Туниса до Аннабы?! Для его разумения это и впрямь было немыслимо, но для гвардейского корпуса, привычного к ежедневным марш-броскам с полной выкладкой, такой темп ещё не был пределом.

Новый раскат орудий с той стороны заставил Семиза вздрогнуть. Он видел, что французы уже полностью развернули свою линию, тогда как его собственные войска всё ещё пребывали в хаосе построения. Сердце его болезненно сжалось. Выучка гвардейского корпуса и без того на голову превосходила албанскую, а тут ещё французы загодя изготовились к стремительной атаке — было ясно, что они построятся куда быстрее наёмников, застигнутых на марше. В эпоху кремнёвых ружей тот, кто первым завершал построение, получал подавляющее преимущество.

В этот миг к Семизу наконец вернулись разведчики — он был старым служакой и не забыл, едва завидев врага, разослать конные дозоры, эту азбуку войны. Передний всадник, ещё на скаку, выкрикнул: «Паша, у врага около четырёх тысяч, может, ещё несколько сотен в резерве позади!» Семиз слегка приободрился: пусть противник внёс сумятицу внезапным нападением, численный перевес всё равно был на его стороне. Значит, если удастся как-то удержать строй и затянуть бой в лобовое столкновение, победа останется за ним!

Мысли его лихорадочно метались. Он посмотрел на свой левый фланг, пребывавший в наибольшем беспорядке, и рявкнул адъютанту:

— Пусть Нишани бросит кавалерию на правый фланг французам! Задержать их хотя бы на полчаса!

Правый фланг французов как раз и противостоял левому флангу его войска. Адъютант заколебался:

— Всю кавалерию?

— Да! — стиснув зубы, подтвердил Семиз. — Всю!

Он понимал, что сейчас не до бережливости. Пусть конница тоже не успела построиться, но если бросить её в наскоки отдельными отрядами, всех тысячи шестисот всадников хватит, чтобы надолго сковать врага. А он тем временем использует численное превосходство и навяжет французам позиционный бой. Если даже и не выиграет, завтра подойдёт армия генерала Кахрала, и тогда многократно превосходящие силы просто захлестнут французов!

Пока очередной залп гвардейской артиллерии окончательно рассеивал левый фланг албанцев, в их стане запели рожки, и десяток с лишним вестовых бросились сбивать кавалерию в кулак. А в трёхстах шагах за брешью в албанской линии резервный отряд уже выстраивался, готовясь заткнуть дыру.

Гвардейские барабанщики забили чёткий ритм, «полковой оркестр» снова грянул музыку, и пехота готовилась начать генеральную атаку, когда из левого фланга албанцев лавиной хлынули конные лучники. Жозеф, заслышав подсказку штабного офицера, поспешно навёл трубу в ту сторону и нахмурился. Как албанцы сумели ответить так быстро? Собрать кавалерию для атаки куда труднее, чем пехоту, — откуда такая прыть? Но тут он обратил внимание на одну деталь и заметил, обращаясь к Бертье:

— Они что, на смерть лезут?

Кавалерия без строя ничем не отличалась от табуна диких лошадей в степи. На полном скаку всадники не могли следить за соседними отрядами, и вся масса быстро разбивалась на разрозненные кучки или растягивалась в тонкую нить. Появись они против дисциплинированной конницы — это была бы не битва, а бойня.

— Ваше Высочество, они, видимо, хотят выиграть время, — ответил Бертье. — У нас меньше кавалерии, и нам потребуется изрядный срок, чтобы полностью их уничтожить. А до того они успеют частью сил ударить во фланг нашей пехоте.

В эпоху кремнёвых ружей линейная пехота была сильна фронтальным огнём, но тонкая линия делала её крайне уязвимой с флангов. Обычно кавалерия прикрывала пехотные фланги с обеих сторон. Жозеф кивнул, ожидая, как распорядится Бертье. Тот ненадолго задумался и бросил вестовому: «Коннице немедленно прикрыть правый фланг. Стрелковые роты отвести назад, помочь пехоте на правом фланге перестроиться в каре. Передать им и резервную пушку». — «Слушаюсь!»

Каре было ещё одним передовым тактическим приёмом, привнесённым Жозефом в свою гвардию. Конечно, каре применялись и с начала восемнадцатого века, но лишь как чрезвычайная мера, когда пехота уже отрезана и окружена кавалерией и готовится дорого продать свою жизнь. Жозеф, однако, помнил из истории, как Наполеон использовал их против мамлюкской конницы. Пехота по своей воле выстраивалась в несколько каре, поддерживающих друг друга, — эшелонированная оборона на широком фронте гасила скорость кавалерийской атаки, перемалывая всадников и превращая каре из оборонительного построения в наступательное.

Приказ достиг правого фланга через минуту. Две стрелковые роты и восемь пехотных пришли в движение. Одновременно офицеры правого фланга прислали донесение о надвигающейся кавалерийской атаке.

Когда головной отряд албанской конницы беспорядочной толпой выкатился на правый фланг французов, более пятисот кавалеристов гвардейского корпуса и Муланской бригады уже завершили построение и пятью растянутыми шеренгами смели редкую цепь албанцев. Те даже не успели опомниться — едва сотня всадников сшиблись с французами, как в один миг были рассеяны: большинство полегло под саблями, немногих уцелевших подстрелили рассыпанные по флангу стрелки. Французская конница, не останавливаясь, описала широкую дугу и развернулась для новой атаки. А две стрелковые роты уже встали заслоном сбоку от пехотной линии, образуя букву «Т».

Вскоре накатила главная волна албанцев. Французские стрелки дали плотный залп, и два-три десятка передних всадников рухнули наземь. Среди этих стрелков многие были будущими егерями, которых Жозеф готовил как снайперов, и стреляли они превосходно. Не будь вражеская атака столь сумбурной, результат мог быть ещё более впечатляющим. Албанцы опешили: пехота перед ними не выказала ни тени страха, стояла неколебимо, целясь и стреляя. Задние ряды, напуганные такой стойкостью, стали осаживать коней, норовя проскочить стороной.

Но тут с фланга, с гиканьем, в их порядки врезалась успевшая перестроиться французская кавалерия. Разрозненная орда была бессильна против сомкнутого строя, а уж удар во фланг и подавно стал для неё гибельным. Албанцы мгновенно рассыпались, и французские конники устроили им кровавую резню. Каких-то десять минут — и почти четыре сотни албанских всадников полегли. Множество лошадей, потеряв седоков, застыли на месте, став невольным живым заслоном для французской пехоты.

Командир одной из стрелковых рот по фамилии Лефевр оглядел усеянное трупами врагов поле, затем — своих солдат, целых и невредимых, облизнул пересохшие губы и сказал вестовому: «А ведь мы, кажется, и без каре их удержим». Тот на мгновение опешил и машинально отбил его слова флажками. Лефевр тут же спохватился: «Я просто подумал вслух, не надо было...» Однако Бертье издалека разглядел сигнал в подзорную трубу, улыбнулся и кивнул: «Смелый малый. Что ж, будь по-твоему». И обернувшись к штабным, распорядился: «Оставить на правом фланге четыре роты, добавить ещё две из резерва. Остальной пехоте — продолжать фронтальную атаку в линию!»

Жозеф наблюдал, как гвардейский корпус, точно неповоротливый исполин, с минутной задержкой передавал сигналы от «мозга» к конечностям, и «правая рука», только что готовая раскинуться для обороны, вновь сжалась в кулак. Резервная четырёхфунтовая пушка тоже была переброшена на правый фланг, и командир расчёта, следуя уставу, приказал зарядить её картечью.

Спустя несколько минут перед фронтом гвардейской пехоты снова забили барабаны, и барабанщики первыми двинулись вперёд, увлекая за собой всю белую линию прямо на позиции албанцев.

На правом фланге ожесточённый бой продолжался. Албанская кавалерия вновь и вновь бросалась на горстку французов в пять-шесть сотен штыков, но каждый раз натыкалась на убийственный огонь ружей и картечные залпы.

По сути, это было сражение воли и стойкости. Если бы эти кавалеристы, презрев смерть, прошли под двумя-тремя залпами и врубились в пехотные ряды, началась бы односторонняя резня. Даже подоспей французская кавалерия, ей пришлось бы драться вперемешку со своей пехотой, что свело бы на нет преимущества сомкнутого строя. Враг вполне мог прорвать оборону правого фланга. Но получилось так, что презрение к смерти выказали именно французские пехотинцы. Глядя, как всадники приближаются на тридцать с лишним метров, они с криками завершали прицеливание и стреляли, раз за разом сокрушая боевой дух почти настигшего их врага.