Осада

Спустя три дня после того, как повстанческая армия Туниса взяла город Тунис в кольцо с севера, запада и юга, Джемиль, глядя на величественные стены, холодно указал на позиции янычар внизу и приказал:

— Передать всем: начать генеральный штурм!

Пронзительный вой труб разнёсся на несколько лиг вокруг, и десятки отрядов повстанцев под командованием своих офицеров молча двинулись вперёд.

Коджа, руководивший обороной города со стороны янычар, стоял на западном холме и, вглядываясь в подзорную трубу, хмуро пробормотал:

— Этот проклятый пожар... Неужели великий корпус янычар найдёт здесь свой конец?

В обычном сражении, даже если бы врагов было вдвое больше, он не сомневался в своей победе. Но полмесяца назад в городском арсенале вспыхнул пожар — вероятно, дело рук местных берберов. В итоге больше семидесяти процентов оружия сгорело. А ведь раньше янычары, возвращаясь в город, сдавали оружие на хранение именно в этот арсенал, поскольку после покушения на бея им запретили носить его при себе. Теперь же добрая половина солдат осталась безоружной.

Тем временем повстанцы по всей стране одерживали победы и стягивались к Тунису. А изнеженные столичные янычары, прознав про нехватку оружия, спешно увозили нажитое добро в Триполи или Египет, заражая паникой и рядовых солдат.

— За неделю — тысяча дезертиров! Трусливые шакалы! — Коджа с горечью покачал головой. — За сто лет славы, если бы мы действовали твёрдо и храбро, разве оказались бы в осаде?

— Паша? — адъютант заметил его задумчивость и тихо напомнил, — Враг приближается.

Коджа кивнул, махнул рукой:

— Огонь.

— Слушаюсь, паша.

С десяток орудий на передовой громыхнуло, и ядра с пронзительным свистом врезались в толпу повстанцев. Крики ужаса, брызги крови и ошмётки плоти вперемешку с землёй... Наспех сколоченные отряды дрогнули и смешались. Вчерашние крестьяне и торговцы, а ныне офицеры, изо всех сил перебарывая собственный страх, размахивали саблями и орали, пытаясь удержать строй:

— Держать ряды!

— Ни шагу назад!

— Вперёд, не стойте!

Ценой неимоверных усилий им удавалось удерживать наступление. Но орудия янычар гремели снова. Конечно, пушечные ядра наносили не такой уж большой урон: при самом удачном попадании — десяток убитых, чаще двое-трое, а то и вовсе снаряд уходил мимо. Но оглушительный грохот и ужас перед невидимой смертью, способной разорвать человека в клочья, — тяжелейшее испытание для духа. А эти необученные повстанцы не имели к нему иммунитета. После четвёртого-пятого залпа большинство, особенно те, кого забрызгало кровью и мозгами, в панике бросались бежать, и никакая ругань офицеров их не останавливала. Командиры и сами устремлялись следом.

Лишь немногие, в приступе слепой ярости выкрикивая имена Пророка и Господа, бросались на врага с саблями наголо, и тут их встречал мушкетный залп.

Два дня спустя Джемиль с мрачным лицом выслушивал доклады о потерях.

— Двадцать тысяч солдат, дюжина атак, и ни разу не подошли к врагу ближе чем на пятьдесят шагов... — бормотал он.

Он-то думал, что всё будет, как прежде: быстрый штурм, и город падёт. А вместо этого — четыреста убитых за два дня, и они даже не приблизились к первой линии обороны.

— Пушки! Будь прокляты эти пушки! — вдруг взорвался он. — Будь они у нас, мы бы разнесли этих демонов в клочья!

Один из офицеров, приблизившись, тихо заметил:

— Генерал, может, попросим помощи у Исхака-паши?

Щедрый «господин Заганос», став во главе восстания, уже вернул себе прежнее имя Исхак-паша.

В сумерках, когда сражаться стало невозможно, бойцы расходились по лагерям разводить костры. Джемиль же с главными офицерами направился к жилищу самого Исхака-паши.

— Пушки? — Исхак нахмурился. — Это не та вещь, которую можно просто так достать.

— Паша, — взмолился Джемиль, — вражеские пушки — страшная угроза. Без своего оружия нам не победить. Прошу, придумайте что-нибудь...

— Во всём Тунисе пушки есть только у французов. — Исхак задумчиво покачал головой. — Но наша вражда с османскими янычарами их не касается. Они могут не захотеть вмешиваться.

— Как это не касается? — воскликнул Джемиль. — Мы же все — братья-римляне! Уверен, они не останутся в стороне!

Остальные офицеры согласно закивали. Исхак, будто уступая их уговорам, нехотя согласился:

— Хорошо, попробуем попросить «римских братьев». И хорошо бы пригласить с нами почтенного старейшину Алая. Его авторитет очень поможет.

— Я сам упрошу его!

На следующий день делегация тунисских повстанцев из десяти с лишним человек прибыла в лагерь французского экспедиционного корпуса. Бертье принял их с распростёртыми объятиями. Старейшина Алай, ставший к тому времени духовным вождём восстания, снискал огромное влияние и авторитет, и, хотел он того или нет, его судьба теперь была неразрывно связана с мятежниками. Он уже и не вспоминал, что кто-то когда-то подделал то самое пророчество.

От имени повстанцев он поведал о трудностях и попросил «братьев» о помощи.

Бертье с искренним участием отвечал:

— Не тревожьтесь. Мы не оставим братьев в беде. Мы дадим не только пушки, но и офицеров, которые помогут вам командовать. Их опыт, несомненно, вам пригодится.

Всё шло по плану Жозефа: тунисцы должны были накрепко усвоить, что без «римских братьев» им никогда не одолеть янычар.

Джемиль, растроганный до слёз, первым отвесил низкий поклон:

— Мы никогда не забудем вашей доброты! Не забудем помощи французских братьев!

Офицеры и самые влиятельные вожди племён наперебой вторили ему, осыпая Бертье благодарностями.

Под стенами Туниса две артиллерийские роты экспедиционного корпуса уже развернули на позициях шесть восьмифунтовых пушек. Ящики с зарядами ровными рядами высились поодаль.

— Заряжай!

— Наводи!

Под команду расчёты быстро изготовились к стрельбе.

— Огонь!

Грянул залп, и шесть ядер устремились прямо к вражеским орудиям.

С прибытием французской артиллерии ход битвы разом переломился. Пушек у французов было меньше, но их выучка превосходила османскую на голову. После нескольких пристрелочных выстрелов одно ядро угодило точно во вражеское орудие в семистах шагах. Чудовищная сила удара сорвала пушечный ствол с лафета, придавив насмерть османских артиллеристов, и тот, покорёженный, рухнул в двадцати шагах на камни. Видя, как ядра ложатся всё кучнее, османские пушкари, бросив орудия, в панике разбежались.

— Слава Господу! — Джемиль, увидев это в подзорную трубу, пришёл в неистовый восторг и обернулся к офицерам: — Передать приказ: всем фронтом идти в атаку!

— Столь поспешное наступление было бы опрометчивым, — остановил его французский офицер.

— А? Что же вы предлагаете?

Француз не стал пускаться в объяснения, а просто перехватил инициативу, начав через своих вестовых отдавать приказы. Замелькали сигнальные флажки, и французские командиры принялись быстро перестраивать повстанцев.

На западном участке жидкая стрелковая цепь медленно двинулась к позициям янычар — без вражеских пушек идти стало куда спокойнее. В то же время на южном фланге появились десятки колонн, на большой скорости устремившихся во фланг противника, а французские батареи перенесли огонь, прикрывая этот маневр.

— Что они задумали? — Коджа опустил подзорную трубу, удивляясь про себя. Мятежники несколько дней сидели тихо, и вдруг начали действовать так слаженно. Быстро оценив обстановку, он решил, что атака по центру — ложная, а главный удар придётся на левый фланг. — Передайте Орхану идти на левый фланг, усилить оборону! — приказал он адъютанту.

— Слушаюсь, паша!

Тысячный отряд Орхана, стоявший в центре, получив приказ, спешно двинулся на левый фланг. Но в этот же миг четыре-пять тысяч повстанцев возникли на правом фланге, выстраиваясь в шесть шеренг и медленно надвигаясь.

— Хитрые лисы! — Коджа помрачнел. — Значит, главный удар здесь!

Он тут же снял с центра ещё пятьсот человек, двинул на правый фланг половину резерва и сам перенёс командный пункт севернее, чтобы быть в гуще событий.

Однако повстанческая пехота на обоих флангах так и не вошла в зону огневого контакта. Зато неожиданно вылетел отряд кавалерии в триста сабель и, воспользовавшись неразберихой в стане янычар, вызванной постоянными перестроениями, ринулся прямо к их батареям.

Всадники, вчерашние пастухи, ни черта не смыслили в кавалерийском строю и сабельной рубке, но держаться в седле умели отменно. Домчавшись до вражеских пушек, они спешились. Командир, следуя полученным инструкциям, громко скомандовал:

— Мехмед, твои люди выводят из строя пушки! Остальные — в охранение, следить за пехотой!

— Есть!

Четыре десятка бойцов с саблями наголо встали в круг, вглядываясь в темноту. Остальные облепили орудия, загоняя заранее приготовленные гвозди в запальные отверстия и вбивая их молотами. Гвозди были из кованого железа, вытащить их было почти невозможно, а забитый запал превращал пушку в груду бесполезного металла. Закончив, всадники птицами взлетели в сёдла и умчались к своим.

Через несколько минут повстанческая пехота на всех трёх направлениях организованно отошла, так и не вступив в бой. И только теперь Кодже доложили, что всю его артиллерию вывели из строя.

Джемиль, наблюдавший за этим, потерял дар речи. Почти без прямого столкновения, с ничтожными потерями, всего за полчаса — все вражеские пушки превратились в хлам! Это же чистая тактика султана Саладина [прим. 1]! Если бы он знал, что «братья» так сильны в военном деле, зачем было командовать самому? Да он бы ещё пару лет назад вышвырнул янычар из Туниса!

Французский офицер, знай он его мысли, наверное, смутился бы. Все это были обычные тактические приёмы, которым учили в Парижской полицейской школе, — лишь слегка адаптированные к местности. А его уже возвели в ранг «Саладина»...

Лишившись артиллерии, янычары оказались в крайне незавидном положении. Мятежники засыпали их ядрами. Убитых было не так много, но боевой дух таял на глазах — попробуй сохранить хладнокровие, когда по тебе бьют, а ты не можешь ответить.

Наконец, после пяти дней артиллерийской трёпки, пока войско не утратило всякую волю к борьбе, Коджа собрал все силы в кулак для отчаянного прорыва.

Но повстанцы, следуя приказам французов, уже выстроили глубоко эшелонированную оборону. Этим диковатым бойцам не хватало строевой выучки, но стрелять стоя они умели. А с подавляющим численным перевесом и поддержкой пушек с тыла они, наконец, проявили стойкость и плотным огнём отбросили яростную контратаку врага.

Французский офицер в тылу, глядя в подзорную трубу, облегчённо выдохнул. Он держал в резерве больше трёх тысяч человек именно на случай, если необстрелянные новобранцы вдруг дрогнут и линия обороны будет прорвана.

— Похоже, на них можно положиться, — с улыбкой сказал он вестовому. — Или, может, это противник слишком уж медлителен.

Джемиль, выслушав переводчика, приблизился к нему с почтительным видом:

— Нет, почтенный паша. Я полагаю, причина в вашем превосходном искусстве командования!

[прим. 1] Саладин — Салах ад-Дин Юсуф ибн Айюб (1137–1193), курд по происхождению, выдающийся полководец и государственный деятель Средневековья, основатель династии Айюбидов в Египте. Прославился своим полководческим талантом и лидерскими качествами в борьбе исламского мира против крестоносцев. На Западе известен как «рыцарственный монарх», в Египте и арабском мире почитается как национальный герой.