С оружием в руках — за мной!

Собрание учёных мужей близилось к концу, когда дверь внезапно распахнулась, и в комнату в сопровождении слуги вошёл человек средних лет с проницательным взглядом и всей повадкой истого книжника. Все обернулись и разразились удивлёнными и радостными возгласами:

— Челеби Хирада! Вы ли это? Какими судьбами?

— О челеби, мы как раз штудируем ваш великий труд!

— Вы написали поистине превосходную вещь! Но есть места, которые нам не вполне ясны, растолкуйте нам, просим вас!

— Прошу, садитесь сюда…

Учёный, которого звали Хирада, с несколько утомлённым видом отвечал на любезности, уселся на ковёр и с улыбкой принялся рассуждать о связях тунисцев с Римом. Это был уже третий «кружок», который он посетил сегодня. Для него самого всё должно было обернуться просто выгодной сделкой: он получил деньги и согласился опубликовать под своим именем «Анализ происхождения тунисцев». Гонорар был весьма щедрым — тысяча риалов. Разумеется, это был немалый риск: брошюра не получила одобрения духовных властей, да ещё и бичевала янычар. Но в последнее время, вновь и вновь перечитывая и осмысливая текст, он всё больше проникался изложенными в нём идеями и теперь с жаром пропагандировал их по всему Тунису.

— То, что мы ведём свой род от могущественной Восточной Римской империи, не подлежит никакому сомнению! — Хирада быстро стал центром дискуссии и, следуя за доводами брошюры, продолжал: — Между нами и цивилизацией с процветанием стоят одни лишь османы! Они перебили наших предков и больше ста лет жестоко угнетали нас, потомков Рима!

Под «османами» он подразумевал тунисских янычар. Собственно, разжигать ненависть к ним не было нужды — собравшиеся и так дружно закивали: больше ста лет назад османские янычары вторглись в Тунис, неся с собой грабежи и убийства.

Кто-то осторожно спросил:

— Но, челеби, наши римские братья — французы… Они же исповедуют христианство. Вдруг они начнут принуждать нас к смене веры…

— Не тревожьтесь, ничего подобного не случится, — с уверенным видом заверил Хирада. — Признаюсь вам, я имел беседы с высокопоставленными французами. Они люди достойные, цивилизованные и терпимые. Они помогут нам добиться самоуправления и клятвенно обещают не принуждать нас ни к каким переменам…

— Это же великолепно!

Пока тунисские «франкофилы» упивались этими речами, Жозеф в своей карете-корабле держал путь на север, в сторону Суса. Сидевший с ним консул Жоанн доложил о ходе пропаганды «общности происхождения», но затем с тревогой заметил:

— Ваше Высочество, мы трудимся уже долгое время, но тунисцы, кажется, не спешат бунтовать против янычар. Нападения на французов продолжаются по всей стране. Может быть, стоит для острастки применить силу?

Замысел наследного принца состоял в том, чтобы сперва убедить коренных тунисцев, что за их спиной стоят «римские братья», затем пробудить в них ненависть к янычарскому сословию и в конце концов поднять их на восстание.

— Ни в коем случае, — покачал головой Жозеф. — Нельзя ввязываться в затяжную войну на истощение, она нас погубит. Янычары правили Тунисом так долго, что простые люди, конечно, боятся их. В этом нет ничего удивительного. Значит, нужно дать им «побудительный толчок».

— Побудительный толчок?

— Люди, может, и не станут бросать вызов сильному из одной лишь мести, но ради золотых монет пойдут на любой риск. — Жозеф с улыбкой посмотрел на видневшуюся вдали мечеть. — Вот зачем я еду к почтенному шейху Алаю.

Шейх Алай был одним из самых влиятельных духовных вождей Туниса, и число его последователей было огромно. А главное — он не принадлежал к османскому сословию, а был коренным тунисцем.

Полтора часа спустя в усадьбе близ мечети Жозеф терпеливо увещевал старца:

— Вашему толку это тоже принесёт немалые выгоды: сейчас духовенство подмято под себя османами. Изгоните их — и вы станете высшим религиозным авторитетом всего Туниса.

Однако почтенный старец, благообразный и умиротворённый с виду, всё колебался и в конце концов, вежливо откланявшись, со свитой удалился обратно в мечеть. Хотя призыв изгнать османов и пробудил в нём некоторый интерес, шейх всё же счёл затею чересчур рискованной и отверг предложение молодого французского вельможи.

Глядя ему вслед, Жоанн вполголоса спросил:

— Ваше Высочество, может, пригрозить ему?

— Ни к чему, — тотчас ответил Жозеф. — Попробуем ещё раз завтра.

Жоанн подумал про себя, что, судя по настрою старика, хоть десять раз пробуй — толку не будет, но, раз наследный принц так решил, спорить он не стал.

На следующий день Жозеф, взяв с собой ещё несколько человек, вновь встретился с шейхом Алаем. Разговор опять шёл о том же: призвать правоверных к нападениям на янычар. При этом все захваченные у янычар богатства, за исключением земли, поступали бы в полную собственность нападавших. А надо сказать, что янычары, столетиями правя Тунисом, сосредоточили в своих руках огромнейшие ценности. Один разорённый особняк высокопоставленного янычара мог на годы вперёд прокормить несколько крупных берберских племён! При такой-то наживе, да под предводительством духовного вождя, местные жители должны были бы наброситься на янычар как бешеные псы.

Слабость большинства нынешних янычар, отяжелевших и развратившихся, была притчей во языцех, но всё оружие по-прежнему находилось в их руках. Чтобы бросить им вызов, тунисцам пришлось бы обратиться за оружием и деньгами к своим «римским собратьям», что завязало бы их ещё крепче узами общих чувств и интересов. Таков был «жертвенный» план Жозефа.

Однако сверхосторожный шейх Алай и на сей раз ответил отказом, вежливо намекнув, чтобы молодой человек больше не утруждал себя визитами. Уроженец берберского племени, он только потому и сохранил своё положение в османском тунисском духовенстве, что никогда ни во что не лез и не рисковал.

Жоанн разочарованно смотрел вслед старцу и уже хотел спросить, что делать дальше, как вдруг наследный принц обратился к двум своим «гвардейцам»:

— Ну как? Справитесь?

Те коротко кивнули, поспешили к карете и, вооружившись угольными карандашами и папками, принялись делать наброски. Через десять с небольшим минут на бумаге появилось поразительно живое изображение шейха Алая.

— Ваше Высочество! Что вы задумали?! — изумлённо воскликнул консул.

— Раз шейх Алай не соглашается, мы согласимся за него, — с лукавой усмешкой ответил Жозеф и приказал кучеру ехать к дому, приготовленному несколькими улицами дальше. Там живописцы немедля развернули свои мольберты и взялись за масляные краски.

Глядя на их проворную работу, Жозеф не мог не восхититься:

— Её Величество королева, настояв, чтобы я взял с собой личных художников, поистине проявила дар предвидения!

Несколько дней спустя по всему Тунису, словно пожар, распространилась картина, написанная маслом: шейх Алай с суровым и вдохновенным лицом простирал руку, призывая правоверных изгнать янычар-разбойников. Вверху картины, в заострённом овале, были начертаны слова: «Гоните османов! Всё отнятое у них добро, кроме земли, принадлежит доблестным воинам, внявшим сему призыву!» Остриё овала указывало на губы шейха, и всякому было ясно: эти слова исходят из его уст. По провинциям ходили десятки масляных копий, а уж раскрашенных оттисков с каменных печатных форм разошлось и вовсе десятки тысяч.

Не прошло и десяти дней, как весь Тунис знал, что шейх Алай «объявил войну» османам. Этот приём Жозеф позаимствовал из истории с «Тайной вечерей». Раз уж даже куда более образованные французы свято верили, что изображённое на картине — истина, то тунисцы и подавно должны были проникнуться. К счастью, с восемнадцатого века духовенство Османской империи и Северной Африки под европейским влиянием перестало чураться изображений, что и позволило осуществить задуманное.

А что же сам шейх Алай? Станет отрицать? Его дом был уже взят в кольцо людьми из Департамента, и простые верующие не могли к нему пробиться. Но даже если бы ему и удалось передать весточку — чему скорее поверят люди: изустному слуху или масляной картине, на которой шейх стоит как живой? Ответ был очевиден. И только если бы почтенный старец чудесным образом перенёсся в город Тунис и во всеуслышание объявил, что картина — подлог, эта «война» была бы ему навязана окончательно.

Вскоре весь Тунис, подстёгнутый призывом духовного вождя, пришёл в брожение.

……

Андалусийя, к югу от Бизерты.

В полумраке тесной комнатушки собралось с десяток мужчин средних лет — членов «Меча возмездия», организации, созданной берберами для борьбы с янычарами и существующей уже сотню лет. За долгие годы надежда выгнать османов почти угасла, молодёжь отказывалась вступать в их ряды, и организация была на грани распада. И вдруг — призыв духовного вождя к священной войне. Одна эта картина помогла им за три дня завербовать больше шестидесяти новых членов, и всё крепкие парни двадцати-тридцати лет. Это было настоящее чудо.

Глава «Меча возмездия» Джемиль, завершив молитву, взглянул на ближайшего к нему бородача:

— Что сказали в племени Фаваз?

— Шейх Хассани согласен вместе с нами ударить по янычарам в городе. Они берут себе шестьдесят процентов добычи.

Джемиль кивнул. Племя Фаваз было многолюдным и могло выставить до четырёхсот бойцов, тогда как у него самого — лишь полторы сотни, так что делёж был справедлив. Хотя, конечно, «Меч возмездия» жаждал лишь отомстить проклятым янычарам, а вовсе не зарился на какие-то гроши!

Бородач, однако, добавил:

— Но шейх Хассани говорит, что у его людей лишь несколько ятаганов, остальное — тесаки для скота, и он боится, что им не одолеть янычар.

Тесаками называли нечто среднее между ножом и топором, чем резали скот и рубили кустарник. В Андалусийе стояло всего две сотни янычар, но у них имелось несколько десятков ружей. Чем обернётся стычка, было неясно.

Джемиль нахмурился. У его людей, годами промышлявших убийствами и похищениями янычар, набралось меньше двенадцати ружей, да и то старых, фитильных. Помочь союзникам было нечем. Один из его товарищей сжал кулаки и прорычал:

— Чего бояться? Я поведу храбрецов, и мы своей кровью зальём этих гнусных тварей!

Джемиль решительно мотнул головой и тут услышал от бородача:

— Я слыхал, в город Тунис прибыл один господин, который хочет помочь борцам с османами. — Он подался вперёд и понизил голос. — Говорят, у него много ружей и даже пушки. Может, сходим к нему?

У всех собравшихся разом загорелись глаза.

……

Порт Бизерта.

Джемиль издали разглядывал неприметный дом на другой стороне улицы и несколько раз посылал людей проверить, нет ли в округе засады. Лишь после этого он осторожно вошёл внутрь. Здесь, по слухам, и обитал тот самый господин, который мог "поделиться" оружием. Слухи эти он добыл у одного французского торговца.

Принял их Исхак, он же Заганос, агент Департамента полицейской информации. Не прошло и часа, как Джемиль, сияя, вышел из старого дома. Господин Заганос потребовал от них лишь одного — признать «римское происхождение». Он уже читал ту брошюру и ничего против такого утверждения не имел. А взамен пообещал дать целых сто кремнёвых ружей! И даже сам доставит их в Андалусийю. Джемиль чувствовал, будто парит в облаках, и трижды ущипнул себя за руку, боясь, что это сон. С таким арсеналом он не сомневался, что сметёт янычар в городе, а потом примется по очереди потрошить особняки османской знати!

Как только Джемиль с товарищами ушли, Исхак немедленно отправил людей в Андалусийю проверить правдивость их слов. «Меч возмездия» был известным в Тунисе противником янычар, поэтому Исхак специально выделил им побольше оружия в надежде, что они оправдают свою славу. Ружей, захваченных у пиратов и янычар, насчитывались тысячи, так что раздавать их было не жалко.

Пять дней спустя Джемиль, вернувшись в логово, встретился с людьми господина Заганоса и сгрузил обещанные ружья с телег «торговцев оливками». Но тут вышла незадача: племя Фаваз, хоть и получило оружие, внезапно пошло на попятный и заявило, что нужно ещё хорошенько подготовиться, прежде чем идти на янычар.

То же самое творилось по всему Тунису. Туземцы алчно косились на янычар, оружие через Агатона и Торговую палату расходилось по рукам, но укоренившийся страх перед вековыми угнетателями был так силён, что никто не решался выступить первым.

……

Город Тунис.

Жозеф с мрачным лицом слушал доклад Исхака, и ему невольно вспомнился сюжет «Пусть летят пули»: Чжан Ма-цзы вскидывает руку с кличем «С оружием в руках — за мной!», а жители Гусиного города лишь робко выглядывают из-за ставен и, даже получив винтовки, не смеют штурмовать бастион Хуан Сы-лана. Он и представить не мог, до какой степени трусости могут дойти тунисские аборигены. В раздражении он поднялся и зашагал по комнате, меряя её шагами. Сам духовный вождь выступил с призывом — как же это не разожгло в них отваги? Неужто нужно, чтобы сам Всевышний сошёл на землю…

Стоп!

Жозеф замер на месте. А что? Почему бы и нет!