Голод

Офицеры разом нахмурились и уставились на герцога Орлеанского. Тот лишь улыбнулся:

— Подконтрольный трону корпус стремительно растёт. Насколько мне известно, по возвращении в Париж они за короткое время набрали около тысячи рекрутов. А теперь прибавьте перешедший на сторону короны Муланский корпус и швейцарских наёмников — в руках трона уже добрая десятитысячная армия.

— Вы забыли Фландрскую бригаду, ныне она зовётся Парижским легионом, — подался вперёд Моно. — А они всегда любезничали с троном.

— Благодарю за напоминание. Стало быть, тринадцать тысяч, — герцог Орлеанский искоса глянул на маркиза де Сен-Приеста. — Такими темпами очень скоро трон обзаведётся могучей армией, а вы, господа, станете попросту не нужны.

Генерал Астю презрительно фыркнул:

— Подумаешь, тринадцать тысяч! Для поддержания порядка во Франции и этого мало.

Герцог Орлеанский улыбнулся:

— А известно ли вам, чем вооружён корпус Бертье?

С этими словами он достал капсюльное ружьё «Огюст» и вместе с мешочком капсюлей бросил его генералу Астю. Раздобыть такое оружие, уже запущенное в серию, было нетрудно — были бы деньги. Когда военные воротилы разобрались, как оно действует, и по очереди сделали по выстрелу, лица их помрачнели.

— Вы все знатоки, — заметил герцог, — и наверняка понимаете, насколько такое ружьё умножает боевую мощь.

И, не давая офицерам возразить, тут же добавил:

— Но самая большая опасность даже не в этом. Самое опасное — новая система производства в чинах, которую трон вводит в армии.

— Система производства?

— Разве вы не слышали? — герцог сделал преувеличенно изумлённое лицо. — В войсках трона простолюдин может стать офицером за боевые заслуги, без всяких ограничений, хоть до полного генерала! И при этом ему не нужно платить «офицерскую пошлину» — напротив, он получает солидную денежную награду.

Лица офицеров стали ледяными. Такая система рыла могилу их родовым устоям! Испокон веков они держали монополию на офицерские чины, опираясь на кровь и положение. Если теперь и чернь сможет дослужиться до генерала, их сыновья и внуки очень скоро потеряют контроль над армией. А вместе с ним — и потоки доходов.

Моно, словно про себя, пробормотал:

— Представляю: однажды вы получите приказ идти в кровавый бой под командованием какого-нибудь мужичья, а он будет из штаба глумиться над вами...

— Мы этого не допустим! — взревел генерал Астю. — Трон глумится над священными воинскими традициями!

Остальные офицеры тоже разразились проклятиями. Маркиз де Сен-Приест с мрачным лицом посмотрел на герцога:

— Герцог, по правде, мы давно искали случая показать трону силу военного сословия. Но для этого нужен предлог: скажем, такой враг, с которым трон сам не справится.

— Этот предлог уже не за горами, — громко объявил герцог Орлеанский. — Очень скоро корона увязнет в огромных трудностях.

— Отчего вы так уверены?

Вместо него ответил Моно:

— Оттого, что скоро разразится большой голод, и повсюду заполыхают бунты черни.

— Бунты черни? — покачал головой военный министр. — Этот сброд не представляет угрозы.

— А вот если мы кое-что «подправим», — улыбнулся герцог Орлеанский, — дело примет совсем иной оборот.

Он вкратце изложил свой план и закончил:

— На этот раз нас поддержит ещё и Собрание нотаблей. Да-да, последние шаги трона перешли все границы, и все желают поправить заблудшего короля.

Глаза полутора десятков офицеров в шатре загорелись.

.....

— Какая же я дура! Набитая дура!

Простая наёмная карета катила к Сен-Жерменскому предместью в лучах заходящего солнца. Сорель, стиснув ладони и низко опустив голову, без конца костерила себя: «И как я могла вообразить, что эти двое — герои, спасшие Селину?! Да ещё посметь просить Его Высочество помочь им выйти сухими из воды! Теперь он, верно, думает, что я с ними заодно...» Она с досадой тряхнула чёрными кудрями.

Сидевший напротив молодой, красивый юноша лет двадцати принялся успокаивать её:

— Тюльпан, не корите себя так. Каждого из нас хоть раз ослепляла видимость. К тому же мы скоро поможем вам загладить эту оплошность.

А здоровяк рядом с ним, ростом не меньше метра девяносто, с буграми мышц, лишь хмыкнул:

— Хм! Просить помощи у проклятых роялистов — уже было ошибкой. Что вам до того, что подумает этот принц...

Сорель метнула в него гневный взгляд:

— Как вы смеете так говорить о Его Высочестве! Вы совсем не знаете его: он совсем не похож на прочих — он добр и полон чувства справедливости!

Здоровяк развёл руками и отвернулся:

— Ладно, ладно, пусть будет по-вашему...

Красивый юноша отодвинул занавеску и бросил взгляд в окно:

— Давайте-ка вспомним план действий. Мы почти у Бастилии.

В карете воцарилась тишина. Несколько минут спустя оба экипажа — один за другим — остановились у перекрёстка напротив мрачной крепости. Сорель и пятеро молодых людей вышли и уставились на грозные бастионы.

— Пожалуй, это опаснейшее дельце за последние годы, — тихо произнёс рыжеволосый юноша.

— Ради правды и справедливости — любая опасность нипочём! — тут же отозвался красавец.

Сорель кивнула:

— Сумерки прав! Братство всегда там, где справедливость!

Все они были членами «Братства», к которому принадлежала и Сорель [прим. 1]. Это Братство, насчитывавшее без малого два десятка отпрысков дворянских родов, любило изображать из себя рыцарей справедливости в Париже, и, как ни диковато это выглядело, многим беднякам они и впрямь помогли.

Лучник за спиной Сорель глянул на небо и сказал:

— Время. Теперь всё зависит от вас.

Девушка кивнула, опустила вуаль и широким шагом направилась к Бастилии. Двигалась она с поразительной ловкостью и быстротой. Под прикрытием сумерек она в мгновение ока очутилась под стеной и с помощью простейших приспособлений, словно ящерица, вскарабкалась на высоту десятка метров к смотровому окошку, невидимая для обходивших стену караульных. Вскрыть окно для неё, явно проделывавшей это не впервые, было делом нескольких секунд, и вот она уже внутри. С пояса полетела вниз верёвка. Вскоре трое её товарищей по Братству поднялись по ней и очутились в оружейной комнате Бастилии.

— До поверки три минуты! Живо переодевайтесь! — торопила Сорель.

Парни натянули припасённую военную форму и вслед за Сорелью через коридор проскользнули в каморку для мётел, оттуда — в окно, в соседнюю комнату третьего этажа, а дальше, выждав смену караула, пробрались к офицерской комнате отдыха и снова в окно... В строго охраняемой Бастилии Сорель полагаясь лишь на свой дар, сумела проложить целый маршрут.

Спустя десять с лишним минут три тени, чудом избежав гибели, добрались до западного крыла третьего этажа, где в камере ждали казни братья Малетюд. Сорель, спрятавшись за выступом колонны в конце коридора, выглянула и увидела двух часовых у дверей.

— Лис, — шепнула она рыжеволосому, — надо отвлечь охрану.

Тот тоже глянул на камеру и сглотнул:

— Выглядит чертовски опасно.

Однако, закрыв лицо и буркнув «ради справедливости», он побежал прямо на караульных. Не то чтобы он был смертником — просто его отец был весьма влиятельным графом, и, даже попадись он, пара монет всё бы уладила.

Часовые, завидев незнакомца, с криком «Тревога! Проникновение!» бросились за ним с саблями наголо. Сорель тотчас метнулась к оставшейся без присмотра двери. Но на сей раз она не стала возиться с замком, а кивнула самому здоровенному из сообщников:

— Камнепад, твой выход.

Тот вытащил из-за пояса железное зубило и со всего маху обрушил на замок. Раздался глухой удар. Силы ему было не занимать: на чугунном замке тотчас побежала трещина, казалось, ещё удар — и он разлетится.

В окошке камеры показалось лицо, острое, как у хорька:

— Брат, они ломают дверь. Это не стража.

— Отойди, — второй арестант, отодвинув сородича, уставился через решётку. — Кто вы такие?

— Нас послал Хозяин, вызволить вас, — грубо бросил Лис.

Таков был план Сорель и её друзей, чтобы исправить свою ошибку. Узнав, что сына Моно не могут осудить за недостатком улик, они решили инсценировать побег, втереться в доверие к братьям и выудить у них нужные показания. Ну, а если обман не удастся, оставался запасной вариант — просто похитить их и допросить.

— Герцог передумал? — донёсся из камеры удивлённый голос.

— Герцог? — Сорель, стоявшая ближе всех, оторопела. Разве старшим у братьев был не сын Моно? При чём тут герцог?

Додумать она не успела. С западной лестницы донёсся топот множества ног. Не успела она поторопить Камнепада, как дверь одной из дальних камер распахнулась, и оттуда высыпали семеро или восемь стражников в полном вооружении. Совершенно ясно — они сидели там в засаде. Сорель и её спутники, едва успев выхватить оружие, вступили в отчаянную схватку. Все они с детства учились фехтованию, и на какое-то время им удалось потеснить стражу, превосходившую их числом вдвое.

Но едва они достигли конца коридора, намереваясь выскочить в окно тем же путём, как сзади раздался лязг взводимых курков. Сорель медленно обернулась и увидела три десятка чёрных ружейных дул. Вперёд вышел человек с рыбьими глазами и, холодно усмехнувшись, бросил:

— Вас давно ждали. Взять их!

.....

Три часа спустя.

В допросной камере Бастилии Фуше с досадой бросил на стол снятые показания и уставился на красивую девушку перед собой:

— Сорель? Из рода Фрез?

Та испуганно кивнула.

Фуше шумно выдохнул:

— Итак, вы намеревались похитить заключённых?

— Нет, сударь! Мы хотели только обманом вырвать у них признание...

Фуше со всего маху грохнул кулаком по столу и заорал:

— Вы хоть понимаете, сколько дней я расставлял сети, чтобы взять того, кто за ними стоит?! А вы всё порушили!

Он чутьём старого сыщика уже понял: эти дворянчики не лгут. В сердцах махнув рукой страже, он повернулся, чтобы уйти, бросив: «Пока под замок».

Двое дюжих охранников уже тянули Сорель прочь, но она вдруг что-то вспомнила и крикнула Фуше:

— Постойте, сударь! Я слышала: те двое говорили, будто их главный — какой-то герцог!

— Вот как? — Фуше тотчас обернулся.

.....

Пале-Рояль.

Герцог Орлеанский мрачно смотрел на управляющего:

— Кто-то пытался вытащить братьев Малетюд? Кто?

— Пока неизвестно, — опустил голову управляющий. — Из Бастилии передали только, что их было четверо. И ещё — будто при допросе те упоминали какого-то «герцога».

Герцог Орлеанский похолодел. Он помолчал, а затем порывисто встал:

— Немедленно дать сигнал! Всем начинать действовать!

Управляющий опешил и осторожно напомнил:

— Но, хозяин, северо-западные провинции ещё не готовы...

— Очень может быть, что они уже что-то пронюхали. Больше ждать нельзя.

Он сделал несколько быстрых шагов по кабинету и приказал:

— Готовьтесь, мы тоже покидаем Париж. Предупредите Моно, пусть уезжает немедленно. Ах да, те деньги для военных — передайте векселями Парижского учётного банка, из Англии переводить некогда.

По мере того как Французский резервный банк утверждался в роли «главного банка», он всё строже надзирал за другими банками, и колоссальные суммы, обещанные военным, легко могли привлечь внимание. Раньше герцог планировал пропустить их через британские банки, но сейчас, когда всё пошло кувырком, на это не было времени.

.....

Прованс.

Ницца.

Несколько ремесленников в худых одеждах, дрожа на пронизывающем ледяном ветру, добрались до ближайшего стратегического зернохранилища и увидели, что вокруг него уже собралась почти тысяча человек. Всех их послали сюда с правительственных хлебных точек, сказав, что зерно в лавки не поступило, и они приплелись сюда, чтобы узнать, в чём дело. Чиновник зернохранилища в который раз устало повторял:

— Всё наше зерно отправили в Монпелье. На складе сейчас ничего нет. Но потерпите несколько дней, и из Гренобля привезут пополнение...

Высокий, плечистый мужчина со шрамом на лице перебил его:

— Пять дней назад вы говорили то же самое. И где теперь зерно?

Его сосед подхватил:

— Правительство всё твердит, что зерна хватит и нам не о чем тревожиться. Похоже, нас просто дурачат!

Тощий старик в тонкой холщовой куртке, держа за руку десятилетнего, измождённого мальчишку, с трудом протиснулся к чиновнику и, опустив голову, прижав руку к груди, взмолился:

— Господин хороший! Хлеб в городе уже двадцать два су за фунт, нам это не по карману... Смилуйтесь, дайте хоть немного зерна!

Обычно хлеб в Ницце не стоил дороже десяти су. Для горожан, считавших каждый су, это означало, что больше половины месяца они не смогут купить еды.

[прим. 1] Братства первоначально возникли как цеховые объединения, а затем превратились в сообщества людей, связанных общими интересами, верой или просто созданных для общения. Члены братств помогали друг другу и избирали из своей среды руководителей. В XVIII веке они были чрезвычайно распространены.