Новая провинция Франции

Тунис.

Отряд берберских солдат в белых коротких бурнусах, под которыми темнели серые стёганые жилеты, и в белых тюрбанах вёл под конвоем несколько сотен пленных алжирских янычар. Медленно тянулись они меж приземистых, квадратных, выбеленных известкой домов по обеим сторонам улицы. Следом валила толпа тунисцев, осыпая алжирских захватчиков громкой бранью и швыряя в пленников всяческий мусор.

Засада под Аннабой удалась на славу: под перекрёстным огнём французов алжирские янычары сопротивлялись меньше часа, а затем сдались. Жозеф намеренно отобрал часть пленных и передал их в руки местных жителей — для «показа» в Тунисе, Сусе и других крупных городах. А в пропагандистских сводках говорилось: «Ближайшие друзья Туниса, французы, при поддержке повстанческой армии нанесли сокрушительный удар по алжирским захватчикам». Ну да, отряды Джемиля подвозили припасы для гвардейского корпуса и Муланской бригады, а при конвоировании пленных тоже малость подсобили — стало быть, помощь и впрямь была.

С тех пор как Хусейн стал тунисским беем, Алжир то и дело вмешивался во внутренние дела Туниса, не гнушаясь по пути грабежей и убийств. Вдобавок Тунис платил Алжиру огромную дань, ложившуюся тяжким бременем на простой народ. Оттого тунисцы ненавидели алжирцев лютой ненавистью. А уж когда Алжир объявил, что шлёт войска подавлять мятеж и восстанавливать власть османских сородичей, ярость тунисцев и вовсе выплеснулась через край. Но никто и предположить не мог, что ещё прежде, чем алжирская армия вступит на их землю, французские братья расправятся с нею, да ещё и захватят столько пленных. Когда весть об этом разнеслась по стране, весь Тунис вздрогнул! Только что народ скинул гнёт янычар — и вот уже повержен иноземный враг. Чувство гордости и собственного достоинства всколыхнулось в каждом сердце; в каждом доме славили победу. И обе эти победы были бы немыслимы без помощи дорогих «французских братьев». Жозеф немедля воспользовался моментом и велел старейшине Алаю поддержать нужный настрой. Теперь из уст тунисцев французская армия именовалась не иначе как ближайшей роднёй и защитницей Туниса.

Две сотни пленных алжирских янычар, которых целую неделю «выставляли напоказ», наконец очутились на площади перед Великой мечетью в центре столицы. Верховный судья города, вступивший в должность всего месяц назад, и несколько чиновников судебного ведомства важно восседали за деревянным столом. По их знаку пленных выстроили на коленях, после чего судья раскрыл «руководство по делопроизводству» и принялся прямо на месте изучать, как ему надлежит действовать. Да, после двух общенациональных «государственных экзаменов» административная и судебная системы Туниса уже строились по французскому образцу — от управленческой структуры до привычки пользоваться столами и стульями, всё было скопировано почти полностью. Жоанн привёз с собой больше сотни французских чиновников, которые наставляли не имевших ни малейшего опыта управления тунисцев. К счастью, сельские племена испокон веков управлялись по своим обычаям и особого вмешательства не требовали; в чиновниках нуждались лишь крупные торговые города. Поэтому через месяц хоть в центре и на севере страны административная машина худо-бедно заработала. Жоанн распорядился составить для чиновников каждого уровня «должностные наставления» — ту самую папку, которую сейчас листал судья. У него ушло добрых двадцать минут только на то, чтобы уразуметь, с чего начать. Почти тысяча горожан, столпившихся вокруг, терпеливо ждала под палящим солнцем, пока он читал.

Наконец судья неуверенно приступил к судебной процедуре. Через час с лишним никто так и не понял, что именно он проделывал, однако приговор услышали все: «Приговариваю всех захватчиков к повешению!» В те времена о правах человека не ведали, тем более в Северной Африке, и перед лицом народного гнева ни о какой защите или обжаловании не могло быть и речи. Площадь взорвалась ликующими криками. Люди исступлённо выкрикивали имя судьи, возносили хвалу французским братьям, славили великую победу, а затем, увлекая за собой пленных, двинулись к месту казни.

Наутро бей Хаджи только приступил к завтраку, как снаружи, со стороны дворца Каср ас-Саид, послышались многоголосые крики. Он недоумённо повернулся к молодой жене:

— Сегодня опять суд над алжирскими пленными?

Хафса покачала головой:

— Не похоже. Да и мимо дворца пленных обычно не ведут...

В этот миг в дверях, запыхавшись, показался слуга и поклонился Хаджу:

— Великий бей, у дворца собралась толпа в несколько тысяч человек. Это петиция.

— Петиция? — встревожился Хаджи. — Чего они хотят?

— Этого я не знаю, господин, — опустил голову слуга. — Но, кажется, во главе их — господин Хирада-паша, министр внутренних дел.

Хирада был тем самым учёным, что «написал» «Анализ происхождения тунисцев». На недавних «государственных экзаменах» он с успехом выдержал испытание и получил должность министра внутренних дел города Туниса. Пока что сбор налогов, казна, назначения и прочие важнейшие государственные дела находились на «военном положении», чиновники этого уровня ещё не избирались, так что столичный градоначальник был, пожалуй, высшим должностным лицом в стране.

Хаджи, весь в смятении, вышел к воротам дворца Каср ас-Саид и немного успокоился, лишь завидев агентов Управления полиции, приставленных к нему в качестве «телохранителей». В прошлый раз именно французские братья остановили бунтовщиков, готовых его убить, и сохранили ему трон. Французская стража распахнула ворота, и Хаджи тотчас услышал оглушительный рёв толпы:

— Славной провинции Тунис!..

— Стать провинцией Франции!..

— Вернуться в объятия римских сородичей!..

— Мы хотим быть вместе с нашими братьями!..

Хирада, заметив появление бея, жестом попросил толпу умолкнуть, приблизился к Хаджи с почтительным поклоном и вручил ему огромный лист пергамента.

— Что это? — Хадж не решался протянуть руку: в памяти всё ещё стояла та ужасная сцена, когда бунтовщики ворвались в Каср ас-Саид и едва не прикончили его.

— Петиция, почтенный бей.

Хирада развернул пергамент. Сверху арабской вязью было выведено: «Ходатайство Туниса о вхождении в состав Французского королевства». Ниже теснились отпечатки пальцев просителей — на первый взгляд, несколько тысяч.

— Вхождение во Францию? — пролепетал Хаджи. — Каким же образом?

Чиновник из свиты Хирады, тоже один из учёных, с которыми тот обсуждал «Анализ происхождения», выступил вперёд и громко заявил:

— Прежде Тунис был провинцией Османской империи. Ныне, когда мы разорвали с ней связь, самое время стать провинцией великой Франции!

Другой приблизился и поддакнул:

— Да! Навеки вместе с римскими братьями!

— Лишь под крылом могучей Франции Тунис обретёт процветание и силу!

Толпа подхватила:

— Провинция Тунис!

— Войти в состав Франции!

Хаджи в страхе отступил на шаг-другой. Тут из-за его спины раздался голос Хафсы:

— А что станется с беем, если Тунис сделается провинцией?

Хирада немедленно ответил:

— Этот вопрос я уже переадресовал консулу Жоанну, а тот запросил самого наследного принца Франции. Его Высочество сказал, что будет ходатайствовать для вас о титуле «герцога Тунисского». Вам оставят дворец Каср ас-Саид и положат щедрое ежегодное содержание. Совсем как у знатнейших французских герцогов.

Стоявший рядом учёный с жаром добавил:

— Быть герцогом великой Франции куда почётнее, чем пашой дряхлеющей Османской империи!

Эти тунисские книжники и прежде были отчаянными франкофилами, а на «государственных экзаменах» благодаря своей учёности получили множество должностей. Потому, будь то из любви к Франции или ради прочности собственного положения, они всеми силами ратовали за превращение Туниса во французскую провинцию. Едва повстанцы вошли в Тунис, Жоанн лишь слегка намекнул Хираде — и тот тут же поднял всю образованную прослойку, чтобы всячески продвигать в народе мысль о «французской провинции». Да и простой люд был совсем не против. Ведь в ходе свержения янычар они изрядно поживились их добром. А когда Алжир послал двадцать тысяч штыков, чтобы «усмирить» Тунис и вернуть янычарам власть, — этого они допустить никак не могли. Кто же по доброй воле отдаст жирный кусок, уже попавший в рот? Им позарез нужна была могучая Франция, чтобы защитить нажитое. А чьей провинцией становиться — особой разницы не было. Дорогие «римские братья» на поверку оказались куда добрее османов.

Что до военных кругов — им требовалось надёжное оправдание истребления янычар. К тому же верховный вождь повстанцев, Исхак, был человеком из Управления полиции, так что он, разумеется, горячо поддерживал присоединение к Франции. А в делах веры: Османская империя столетиями проводила политику религиозной терпимости, и в её владениях христиане с мусульманами мирно уживались. Сам дед Хаджи, Хусейн, прежде чем стать беем, был католиком. Под влиянием этих устоев, господствовавших без малого сотню лет, тунисцы не видели ничего дурного в том, чтобы войти в католическое государство.

Хаджи осторожно принял петицию и обернулся к стоявшей позади Хафсе. Та обвела взглядом тёмное море просителей и тихо произнесла:

— Если условия, предложенные наследным принцем, таковы, как говорят, — в них нет для вас ничего дурного. А с титулом французского герцога вам больше никогда не придётся бояться, что чернь посмеет поднять на вас руку.

Хаджи кивнул и обратился к Хираде:

— Прошу вас составить прошение от моего имени: пусть великий король Франции соблаговолит принять Тунис в качестве французской провинции.

.....

Пока дворец Каср ас-Саид осаждали толпы просителей, несколько тысяч солдат гвардейского корпуса выстроились на плацу в лагере под Бизертой для торжественной церемонии награждения отличившихся в Аннабской кампании. Под величественные и вдохновенные звуки марша «Победа и Вера» Жозеф в белом парадном мундире, с саблей на поясе, широким шагом поднялся на деревянный помост перед строем. Обведя взглядом безупречные шеренги десятка с лишним ротных каре, он громко произнёс:

— Сегодня мы чествуем тех, кто с беспримерной отвагой, мудростью и верой вписал себя в легенды и стяжал высшую славу! Они получат награды, достойные их подвига! Воздадим же им почести!

Раздался слитный шорох — солдаты, как один, вскинули ружья, салютуя горстке храбрецов, ожидавших награждения на помосте. Затем Жозеф принял из рук штабного офицера ордена и первым делом вручил их тем, кто представлял павших — за тех, кому награды присуждались посмертно. После этого он подошёл к Лефевру, удостоенному Серебряной Ирисовой звезды, приколол к его мундиру искусно сработанный серебряный цветок и со всей торжественностью приподнял перед ним треуголку. Строй взорвался бурей приветственных криков, прокатившихся над плацем, словно морской вал. Подумать только: Лефевр вышел из народа! В любом другом французском полку он в лучшем случае дослужился бы до младшего лейтенанта, да и то пришлось бы выложить немалую сумму. А сейчас он не только удостоился Серебряной Ирисовой звезды, но и разом шагнул в майоры, получив под начало целый батальон. И всё это — лишь благодаря бесстрашию и ратным заслугам. Отныне происхождение не значило ровным счётом ничего! В сердце каждого солдата зажглась надежда: стоит лишь храбро биться с врагом — и он тоже сподобится такой чести, и, быть может, однажды станет генералом! Одна лишь эта надежда поднимала боевой дух гвардейцев на такую высоту, какая и не снилась ни одной армии Европы.

Жозеф перешёл к Даву, прикрепил ему на грудь Бронзовую Ирисовую звезду и тоже салютовал шляпой. Глядя на юного маршала, вытянувшегося в струнку в ответном приветствии, и бросив взгляд на стоявших поодаль Бертье и Лефевра, он невольно вздохнул про себя: «Наполеон, троих твоих маршалов я уже сыскал, а тебя самого-то где носит?» Ведь уже несколько месяцев он через военного министра разыскивал солдата по имени Наполеон Бонапарт. По его прикидкам, тот должен был уже выпуститься из артиллерийского училища и служить в каком-нибудь полку. Однако маркиз де Сен-Приест отвечал, что военнослужащего с таким именем в списках не значится. Поначалу Жозеф не слишком удивился: связь в эти времена была из рук вон плоха, а армия, по сути, являлась частной собственностью аристократов — всё равно что совать нос в чужой банковский счёт. Немудрено, если от тебя что-то и утаят. Тогда он поручил розыск Фуше, но и по сей день никаких вестей о Наполеоне не было. Жозеф покачал головой, убеждая себя, что спешить некуда — Наполеон сейчас всего лишь девятнадцатилетний юнец. Если не ослаблять усилий, рано или поздно он непременно отыщется!

.....

Версаль.

Королева Мария, едва взглянув на донесение о положении в Тунисе, не сдержала слёз радости. Она порывисто обняла придворного курьера:

— Какое счастье! Мой Жозеф цел и невредим!

Отступив на шаг, она несколько раз осенила себя крёстным знамением:

— Благодарю тебя, Господи Всемогущий, за то, что хранил Жозефа!

Она перечитала донесение от начала до конца и в радостном волнении закружила по комнате, пока не остановилась перед служанкой:

— Распорядитесь немедленно готовить торжественную встречу! Мой Жозеф скоро будет дома!.. Да, кстати, Его Величество уже знает добрую весть?

— Да, Ваше Величество, такой же пакет доставлен и королю.

— Вот и славно! Тогда принесите два клубничных пирожных, и побольше шоколадной глазури. Я должна как следует отпраздновать!

В то же самое время маркиз де Сен-Веран, чьи полки только что достигли порта Тулон, тоже получил известие из Туниса. Но его реакция была куда более кислой. Надо же, какие-то шесть тысяч солдат управились с целой алжирской армией! Наследный принц в безопасности, а значит, ему, Сен-Верану, больше не выпросить ни гроша. Он вдруг пожалел, что из жадности мешкал эти дни. Если бы он выступил вовремя, лавры победы над алжирцами и спасения принца достались бы ему!