Когда целью жизни становится другой (4)
Он послушно поддержал Рэйвена, но снова позвал его — явно не понимая, что происходит. Рэйвен тихо рассмеялся, выпрямился и стянул с себя рубаху.
«Переодеться бы…»
Он повернул голову, высматривая свежую одежду, но тут почувствовал тепло у себя за спиной и замер.
Вот почему Альтаир, сам на себя не похожий, всё это время стоял молча. Обычно он успел бы подать Рэйвену одежду ещё до того, как тот начал бы её искать, но сейчас, похоже, отвлёкся совсем на другое.
Осторожные пальцы коснулись шрамов, густо испещрявших те места на спине, куда самому никак не дотянуться.
— Это… откуда?
— Наверное, монстр постарался?
— Это точно не след монстра.
Упрямый всё-таки.
Зрелище наверняка было не из приятных, да и история вряд ли радовала слух, но голос Альтаира звучал так твёрдо, что Рэйвен мысленно цокнул языком.
Если на его теле появлялась рана, причина обычно сводилась к одной из трёх: монстр, он сам и… человек.
— Кажется, это осталось после предательства. Меня ударили в спину. Что-то вроде: из-за меня ему меньше достанется при дележе.
Начал он так, будто лишь предполагал, но дальше говорил уже без тени сомнения.
Значит, помнил совершенно точно. Альтаир передвинул руку.
— А здесь?..
Шрамов на спине было не счесть, но он безошибочно выискивал именно те, что оставили люди. Рэйвен выдохнул почти смешок и ответил:
— Это от человека, который хотел свалить на меня собственную ошибку. Мёртвые не разговаривают, вот он и решил убить меня, а потом повесить на меня свою вину.
Выжил Рэйвен только потому, что был бессмертным.
Хотя один раз тогда всё-таки умер. Убить человека по-настоящему тот не умел: раз за разом вонзал клинок так неловко, что рядом с настоящей смертельной раной оставались повреждения, от которых не умирают. Тело должно было воскреснуть чистым, без следа, а вместо этого на нём отпечатались шрамы.
Он спас человека от монстра, а в благодарность получил нож. Тогда это изрядно его ошеломило. А потом он почувствовал…
«Что же я тогда чувствовал? Уже почти не помню».
Злость? Печаль?
Ради того чтобы сохранить рассудок, Рэйвен снова и снова выпускал из себя злую волю, и вместе с ней ушли даже те чувства. Теперь он помнил только обстоятельства. Одни лишь шрамы остались на прежнем месте, словно кричали: «Я помню».
На спине все следы были либо от монстров, либо от людей, поэтому Рэйвен повернулся и встал перед Альтаиром лицом к лицу. Спереди шрамов тоже хватало, но причины у них были куда разнообразнее; пожалуй, так было даже лучше.
— …
Небесно-голубые глаза встретились с его взглядом, потом опустились ниже и остановились там, где билось сердце. Рука Альтаира сама собой поднялась, но так и застыла в воздухе, не решившись коснуться, а затем бессильно опала.
— …А этот шрам, над сердцем? Откуда он?
Шрам был огромный и глубокий — такой, что сама жизнь должна была висеть на волоске.
Альтаир знал, как сражается его отец. Даже застигнутый врасплох, тот инстинктивно отвернул бы корпус и свёл ущерб к минимуму; принять удар прямо, да ещё так, он не мог. Но шрам лежал точно над сердцем.
Значит, скорее всего, Рэйвен сам подставился. Только зачем?
— А, этот.
Рэйвен прочёл вопрос в глазах Альтаира, поднял руку и провёл пальцами по шраму.
— Его оставила цель посланника.
— А…
— В последнее время мне попадались только те, кто молча принимал смерть, но вообще-то цели редко умирают смирно.
Просто люди, покорно принимающие смерть, производили такое сильное впечатление, что надолго врезались в память. Обычно же его проклинали и цеплялись за жизнь изо всех сил.
Вот к чему привела одна такая попытка.
— Чтобы выжить, ему оставалось только убить меня.
— …Почему вы позволили ему ударить себя?
А Рэйвен надеялся, что Альтаир сделает вид, будто не понял.
Он горько улыбнулся.
— Он очень мне помог.
— …
— До «поручения» мы были довольно близки.
Кажется, Рэйвен встретил его в самом начале — вскоре после того, как обрёл бессмертие и люди начали его забывать.
То был первый взрослый, который по-настоящему позаботился о его израненной душе. Может, поэтому даже в выцветшей памяти, где Рэйвен уже не мог толком вспомнить его лицо, характер и поступки этого человека сохранились отчётливо.
«Он ведь так обо мне заботился».
Он всегда смеялся открыто и жизнерадостно, словно сама жизнь была песней. Что бы ни случилось — какие бы беды ни свалились, через какие смертельные передряги ни пришлось пройти, — в конце он улыбался: мол, живы, и ладно.
Он таскал Рэйвена то туда, то сюда и ворчал: молодой ещё, а уже ходишь с таким лицом, будто жизнь прожил.
«Доброе утро! Только ты кто такой и почему спишь рядом со мной? …Э-э, что? Мы знакомы?»
«Что? Тебя забывают? Мы провели вместе больше времени, чем осталось у меня в памяти? …Морока, конечно, но, может, дневник завести?»
«Я тут попробую что-нибудь записывать — дневник, записи, как это ни назови. Расскажешь, что было раньше, чего я уже не помню? Лучше ведь сразу всё записать, правда?»
«То есть я сам уложил тебя рядом, чтобы, если вдруг забуду, не бросить и не уйти без тебя… Вот оно что. Тогда и сегодня так спим!»
«Доброе утро! Только ты кто такой и почему спишь рядом со… А? Посмотреть дневник?»
«Мы, оказывается, куда ближе, чем я думал. Прости, что не помню. Зато завтрак за мой счёт».
«Доброе утро! Только ты кто… Что? Дневник?»
«Мы же семья, а я тебя забыл. Прости! Как же тебе, наверное, было больно! …Не семья? Да по записям почти семья. Будь моим младшим братом. Если разница в возрасте смущает, можешь быть племянником. Попробуешь назвать меня дядей? Или старшим братцем?»
Дух-хранитель, болезненно ревновавший к званию старшего брата, тогда смотрел на него с убийственным блеском в глазах, но тот человек был настолько хорош, что даже дух-хранитель не смог бы этого отрицать.
Он как никто ценил жизнь. И если в ответ Рэйвен должен был принести ему смерть, тот не мог не воспринять это как предательство.
Поэтому…
«Вот плата за твоё бессмертие».
«Исполни договор, ■■».
Рэйвен на мгновение стиснул зубы, а потом широко улыбнулся.
— Я его предал. За такое можно и позволить всадить в себя клинок.
Тогда он впервые взмолился к Смерти.
После этого, кажется, несколько десятилетий он странствовал, ни с кем не завязывая глубоких связей. Если привяжешься к кому-то, в конце потеряешь только сам, — он усвоил это слишком хорошо, и итог был закономерен.
— Вам не было обидно? Вы ведь не хотели этого.
— С чего бы мне обижаться? Обижаться должен был он.
Какие бы оправдания Рэйвен ни придумывал, договор он заключил из собственного эгоизма. Значит, человек, которого втянуло в плату за этот договор, стал жертвой его желания. А у Рэйвена не было права считать себя пострадавшим.
Обижаться мог только тот, кто поверил записям в дневнике, заботился о нём — и получил удар в спину.
— К тому же он, едва сам меня ударил, начал плакать. Руки у него тряслись.
Он даже сердце толком не проткнул.
Если бы клинок чисто прошёл насквозь, Рэйвен воскрес бы без шрама. Но, видимо, даже без памяти тот человек инстинктивно что-то почувствовал: посреди удара он вдруг испугался, выронил меч, обнял Рэйвена и, рыдая, стал просить прощения.
Кровь всё не останавливалась. Он смотрел на неё, всё плакал и спрашивал, что теперь делать. Тогда Рэйвен сам поднял меч и вонзил его себе в сердце.
Он умер, а потом воскрес целым и невредимым. И на лице человека, увидевшего это чудо, не было ни страха, ни потрясения — только облегчение…
«…»
Рэйвен посмотрел в зеркало. При виде собственного отражения его лицо исказилось презрением и отвращением, но, встретившись взглядом с зелёными глазами, он смягчился. Затем его взгляд опустился к шраму над сердцем, и на губах появилась бледная улыбка.
— Этот шрам я оставил нарочно.
— …
— Так что хватит смотреть так мрачно.
Альтаир молча принёс ему свежую одежду.
***
Через несколько дней Хван прибыл в столицу.
Рэйвен ничего ему не говорил, но Хван всё равно безошибочно нашёл его в особняке Ровины. Там он, как ни в чём не бывало, и остался, заодно раздавая советы по поводу небольшого приёма в честь дня рождения Дана.
Дан собирался ограничить список гостей главами Ассоциаций, Рэйвеном и теми членами Ассоциаций, что помогали ему устроиться на новом месте. Рэйвен некоторое время крутился рядом, потом с неохотой заговорил:
— Прости, но можно пригласить ещё и Обманщика? И Ставе с Эдардо.
— …
— Я прослежу, чтобы они ничего не натворили. По времени… поставь их за два часа до конца приёма.
Проводить с ними весь день и портить атмосферу не было никакой нужды.
Дан вполне мог спросить о причине, но вместо вопросов некоторое время молча смотрел на Рэйвена, а потом кивнул.
Рэйвен вздохнул — то ли с облегчением, то ли от тревоги. Обманщика пригласить было нужно; Ставе, которого напрямую касалась история, что собирался раскрыть Обманщик, тоже нельзя было исключить. На случай, если Ставе вздумает выкинуть что-нибудь лишнее, Рэйвен добавил Эдардо как противовес. Оставалось только надеяться, что всё сработает так, как он задумал…
Но время, несмотря на тревоги, шло своим чередом, и день приёма наступил.
Слово «небольшой» казалось насмешкой: небо над загородным особняком Дана расцвело пышными огнями. Они сияли с утра до ночи без передышки, так ярко, что были видны издалека.
«И насколько же роскошный там приём?..»
«Внутри, наверное, ещё богаче?»
«Я тоже хочу посмотреть…»
Многие без всякой пользы вытягивали шеи и смотрели туда, где стоял невидимый отсюда особняк.
Приём, открывшийся под всеобщее любопытство, оказался куда обычнее, чем ожидалось.
«Нет, просто за последнее время вокруг было столько роскоши, что обычность теперь кажется особенной».
Странно — простота начала казаться ему непривычной. …Да и прежде всего: по меркам простолюдина это никак нельзя было назвать скромным. А он всё равно считал приём скромным.
За год изменилось очень многое. Дан горько усмехнулся, отрезал краешек от заранее отложенного куска торта и отправил его в рот.
«Зато на душе спокойно».
Дворян, от которых пришлось бы ждать подвоха, здесь не было; напряжение и правда стало меньше.
…Хотя совсем без происшествий не обошлось. Непонятно с какого момента Рэйвен начал потягивать спиртное и пробовать еду.
Мол, это первый день рождения младшего ученика, который они встречают вместе, и настроение должно быть как можно лучше. Поэтому, чтобы расслабить присутствующих членов Ассоциаций, Рэйвен чокался с ними бокалами, а когда ему предлагали угощение, понемногу брал и его.
Причём ел тайком, чтобы ученики не застукали.
«Ну не ребёнок же…»
Дальше начался настоящий фарс.
— Отец, ты что творишь!
— Учитель?!
Главы Ассоциаций, заметив это с опозданием, перепугались и бросились к нему. Они даже не успели ничего обсудить, но действовали так слаженно, будто заранее всё отрепетировали.
Ровина поспешно надавила Рэйвену на подбородок, заставляя раскрыть рот. Альтаир обернул пальцы чистым платком, вытащил из его рта остатки еды, а потом нажал на язычок, вызывая рвоту. Тем временем Хван откуда-то притащил ведро, подставил его Рэйвену и принял всё, что тот вырвал.
Дан наблюдал за этим ледяным взглядом.
«Точно ребёнок…»
Нужно ли было устраивать такой переполох?
Главы Ассоциаций суетились так невообразимо, что остальные члены Ассоциаций, по их словам, решили: Рэйвен съел яд.
Дан не стал их поправлять. Сказать правду было слишком стыдно.
Вместо этого он объяснил случившееся так, чтобы не портить атмосферу и не тревожить гостей: не нападение врагов, а шутка между главами Ассоциаций.
— Говорят, учитель съел отравленную еду, которую глава Ассоциации чародеев приготовил для главы Ассоциации пробуждённых.
То есть Рэйвен съел блюдо с ядом, которое Хван подготовил, чтобы подшутить над Альтаиром.
Даже произнося это, Дан думал: «Неужели поверят?»
— Вот это главы Ассоциаций…
— У них даже шутки — с ядом…
…К удивлению, поверили.
— Хотя госпожа Лив тоже иногда подсовывала яд главе Ассоциации пробуждённых…
Оказалось, даже прецедент имелся.
Психи.