Что такое семья (5)

— …Так что лучше для всех будет ограничиться тем, чтобы ослабить его сожаления.

Рэйвен, словно выполняя обязанность, закончил разговор и беззвучно опустил взгляд. Один раз — уже тяжело, а теперь ему приходилось второй раз отнимать у Экарта семью. Даже для него это было мучительно.

«Дважды… теперь-то он точно меня возненавидит».

Горечь пригнула голову к земле.

Главы Ассоциаций, которые уже видели, как Рэйвен забирает душу старика, тоже поняли, что он имел в виду, и не решались открыть рот. Повисла удушающая тишина.

Сколько она длилась — неизвестно. Экарт всё это время молча смотрел на Рэйвена, а потом наконец заговорил и разбил молчание, тянувшееся, казалось, целую вечность.

— Вот как.

— …

— Спасибо, что сказали.

Голос у него был пугающе ровный.

«…Ничего не поделаешь».

Экарт Лофти был командиром отряда наёмников Лофти. Одинокий ребёнок, у которого было много родни, много дядьёв, и которого слишком рано вынудили их терять. Наёмник, видевший смерть множества людей.

Да, это была кровь от крови его, но с этим человеком он встретился совсем недавно. Экарт не был настолько мягок, чтобы его сломила смерть почти незнакомого родственника.

«Совру, если скажу, что мне не горько…»

Чувство, так и не ставшее настоящей скорбью, неловко остыло и осело внутри. Экарт отложил в сторону эту слабую рябь собственных эмоций и посмотрел на Рэйвена.

Перед ним стоял юный мужчина, раздавленный виной настолько, что не мог поднять головы.

«Похоже, он ведь делает это не потому, что сам хочет».

Иначе не предупреждал бы их с лицом преступника, ожидающего смертной казни.

«И тогда, когда он забирал душу дедушки, я кое-что слышал…»

Если существовало нечто, что заставляло его поступать именно так, что бы это ни было…

Скорее всего, это была плата за бессмертие.

Экарт вспомнил Рэйвена во владениях фей: стрела Короля фей угодила ему прямо в голову. А потом этот юноша поднялся как ни в чём не бывало.

«…Неужели он жнец Смерти?»

Он не умирал. Забирал души. Его ещё и забывали, стоило ему исчезнуть из поля зрения.

Если Рэйвен и правда был жнецом Смерти и не мог бросить свою работу…

«Разве это не слишком жестоко?..»

Существо, забирающее души, обладало чувствами. Для него самого это звучало чудовищно.

Сколько душ он забрал? Сколько проклятий принял на себя? Будь он лишён чувств — ещё куда ни шло. Но ненависть, льющаяся на него, и взгляды, полные отвращения, должны были превратиться в вязкое болото, хватать его за ноги и тянуть вниз всякий раз, когда он пытался идти вперёд.

Экарт понимал: именно потому, что у Рэйвена были чувства, он сам и отряд наёмников Лофти смогли существовать здесь и сейчас. Но нет… как раз поэтому Экарт Лофти и не мог не жалеть Рэйвена.

Сочувствие само поднялось на поверхность, но Экарт тут же утопил его обратно, не дав отразиться в глазах.

«Сейчас важно не это».

Всё это было лишь догадкой без доказательств.

Неправильно жалеть человека, поспешно решив за него, кто он и что с ним. Да и думать об этом именно сейчас незачем. В конце концов, изменится ли хоть что-нибудь от таких мыслей?

Важно другое: Рэйвен делает это не по своей воле. И из-за этого не знает, куда деваться от вины.

Сейчас надо было держаться настоящего.

— Я на вас не злюсь, командир. Не делайте такое лицо.

— …

Ответа не последовало.

К мрачному выражению Рэйвена прибавилось недоверие. Экарт широко усмехнулся тому, кто не верил его словам.

— Если уж вам так совестно, вступайте в наш отряд наёмников.

Он сказал это легко, без малейшей злобы.

Кажется, благодаря этому Рэйвену стало хоть немного легче: лицо у него чуть посветлело. Губы нерешительно дрогнули, и запоздалый ответ наконец прозвучал.

— …Разве я уже не почётный боец?

Раз уж ты зовёшь меня командиром.

— Если подумать, так и есть.

Экарт подхватил с таким видом, будто только этого и ждал.

— Тогда просто не уходите с этой должности, хлопнув дверью.

— Ладно…

На лице Рэйвена на миг мелькнуло что-то непонятное, а затем он тихо улыбнулся.

«…Похоже, ему уже немного лучше».

Тогда…

Экарт чутко уловил, что Рэйвен отвлёкся от своей вины, и только теперь позволил себе взглянуть на собственные чувства. Он вытащил наружу тихую злость, которую прятал под видом спокойствия, чтобы Рэйвен не начал закапываться в землю ещё глубже, обернул её лёгким тоном и небрежно бросил:

— Впрочем, если у командира есть начальник, который велел ему это сделать, на его физиономию я бы посмотрел.

Как ни крути, после дедушки забирать ещё и последнего кровного родственника — это уже чересчур.

Рэйвен, словно понимая его, кивнул.

— …Увидишь — умрёшь.

Разумеется, ответ он тоже подал легко, подстраиваясь под собеседника.

Думать о том, как продолжать разговор, уже не пришлось.

— Долго ждали?!

Вскоре прибежал художник.

В руках у него не было ничего особенно заметного. За чем он вообще ходил? Рэйвен лишь мельком, с вопросом, посмотрел на художника, а потом, сообразив, увёл учеников из здания.

Оставшись с художником наедине, Экарт неловко посмотрел на него.

— Вы говорили, что хотите мне что-то отдать…

— Вот.

Художник распахнул ладонь.

На ней лежал медальон — как раз такой, чтобы носить на шее.

— Если его открыть…

Щёлк.

С тихим звуком медальон раскрылся. Внутри оказался портрет женщины.

— Здесь портрет твоей матери, моей старшей сестры. Рисовал, разумеется, я.

Теперь, когда смотрю, вижу: ты на неё очень похож.

— Это подарок. Забирай.

Как хорошо, что единственным её портретом, который я оставил, оказался именно этот.

Он был маленький, детальный, и художник потратил на него много времени. После того как он потерял и старшую сестру, ему нужно было хоть во что-то уйти с головой, и он взялся за эту работу. Потом не смог выбросить: слишком много сил вложил, да и именно на этом портрете сестра была особенно живой. Он просто оставил его у себя — и теперь был искренне рад, что медальону нашлось такое применение.

Художник негромко улыбнулся и протянул медальон. Экарт, до того без всякого выражения смотревший на подарок, медленно поднял руку и взялся за цепочку.

Портрет в раскрытом медальоне покачивался из стороны в сторону, отпечатываясь в глазах.

«…Он всё равно умрёт».

Лицо незнакомой женщины прочно врезалось в память. Оно немного напоминало дядю, стоявшего перед ним.

Экарт долго смотрел на лицо, которое теперь уже никогда не забудет, затем осторожно закрыл медальон. Вместе с крышкой он силой усмирил и дрогнувшее сердце, крепко сжал драгоценный подарок в ладони и улыбнулся.

— Вы правда отдаёте мне такую ценность?

— Конечно. У тебя ему будет больше смысла, чем у меня.

Сказав это, художник сохранил светлое выражение лица. Улыбка, в которой не было ни тени, была обращена к племяннику.

«Я ведь всё равно умру».

Скоро всё моё потеряет смысл.

Тогда разве не правильно отдать это тому, кто сможет сохранить этот смысл хоть немного дольше?

До Священного дня оставалось совсем мало.

«Почему именно сейчас…»

Будь у них достаточно времени и передышки, они могли бы поговорить куда больше, чем казалось. Но сейчас привязываться друг к другу означало лишь отравить обоих.

Сожаление медленно расползалось внутри, набирая силу. Художник закрыл глаза, открыл их снова, отряхнул эту слабость и сосредоточился на племяннике.

«И всё же… хорошо, что я успел встретить тебя перед смертью».

После этого часа они уже не увидятся.

***

Пока Экарт вместе с Рэйвеном отсутствовал, бойцы переглянулись и тут же схватили младшего ученика, который пытался потихоньку улизнуть в свою комнату.

— Ни с места!

— !?

— Стой смирно!

Дан растерянно замер, пытаясь понять, что происходит, и проворные бойцы тут же завернули его в одеяло и обмотали со всех сторон.

Он, казалось бы, уже привык к непредсказуемым выходкам Лофти, но что это ещё такое?.. Опомнившись с опозданием, Дан уставился на бойцов так, будто спрашивал, что они творят.

— Ну что, поговорим?

— …

«Я вообще-то не могу говорить».

Этот взгляд ясно говорил: «Идиоты». Бойцы прочитали его, недоумённо склонили головы, а потом над их головами словно вспыхнули восклицательные знаки.

— А, точно, ты же говорить не можешь?!

«…Вы сейчас издеваетесь?»

— Что делать? Может, дать ему что-нибудь написать?

— Тогда придётся развязать…

— …Тогда говорить будем только мы!

Сначала предложили «поговорить», а пришли к такому выводу. Просто загляденье.

Впрочем, ничего нового. Дан бросил сопротивляться, обмяк всем телом, будто говоря: ну давайте, начинайте. Первое, чему он научился рядом с Лофти, — это смирению на грани просветления, так что злиться теперь он уже не стал.

— Дан. Слушай внимательно.

Клеттер присел перед ним на корточки и поднял указательный палец.

— Вообще-то мы хотели спросить, почему ты нас избегаешь. Но сейчас ты ответить не можешь, так что скажу сразу главное.

— …

— Не избегай нас.

Дан вздрогнул и поднял на него глаза.

Клеттер считался, пожалуй, самым спокойным среди бойцов отряда наёмников Лофти, поэтому именно он возглавил разговор. Он встретился с Даном взглядом и, не спеша, подбирая слова, продолжил:

— Причину мы примерно понимаем. Только нам всё равно.

— Да и виноват ты тут с самого начала ни в чём!

Ребёнок, как ни крути, оказался удивительно добрым.

Или… неужели они показались ему такими мелочными?! Такими, кто обидится лишь потому, что младший знал, где их благодетель, но не сказал?!

На лице Клеттера мелькнуло смятение, но ненадолго. Он крепкой ладонью отодвинул в сторону голову Милана, который внезапно вклинился в разговор, и продолжил:

— Честно говоря, мы уверены, что сумеем разобраться с последствиями, даже если ты что-нибудь натворишь.

— …

— А ты ходишь и оглядываешься из-за какой-то ерунды.

Не стал бы ребёнок молчать просто так. Наверняка была причина.

Да и положение вовсе не было таким безнадёжным, чтобы просить помощи у ребёнка. В конце концов, они прекрасно нашли командира и без него.

Они ведь не потеряли командира окончательно. А даже если бы и потеряли, придумали бы другой способ, но стрелки на невиноватого ребёнка переводить не стали бы.

Они не были такими жалкими мелочными типами. Более того, они были готовы выкинуть что-нибудь куда более дикое, чтобы на фоне их безобразий Дан не чувствовал себя неловко, даже если сам напортачит.

— Разве не в этом роль младшего? Просто принимать заботу.

— …

— Ты не обязан нам помогать.

Милан, который упорно не сдвигался с места даже под тяжёлой рукой Клеттера, полез в карман и вытащил конфету. Ловко развернул фантик, сунул конфету Дану в рот и ухмыльнулся.

— Конечно, если поможешь, будет здорово. Но это только твой выбор.

Нужна была бы помощь — они давно бы попросили. Поэтому ребёнку нечего забивать голову лишним, пусть лучше ест конфеты.

Словно мстя ему, Милан одну за другой стал засовывать Дану в рот новые конфеты, хотя первая уже занимала своё место. Щёки Дана всё больше раздувались, а вместе с ними росло недовольство на его лице. Младший какое-то время терпел, но в конце концов показал характер: «тьфу!» — и выплюнул очередную конфету, которую ему пытались впихнуть. Те, кто молча наблюдал за этим, разом расхохотались.

Кажется, от этого его настроение испортилось ещё сильнее. Оставшиеся во рту конфеты градом посыпались наружу.

Клеттер вздохнул и отошёл убирать пол, будто поручая всё остальное Милану. Милан хлопнул Дана ладонью по голове и насмешливо сказал:

— Вот когда ты оглядываешься, нам как раз не по себе. Веди себя как обычно — уверенно и нагло. Ты же без единого слова смотрел на нас с такой хитрой рожей, будто мы тут все убогие. А теперь чего вдруг робеешь?

Ученики нашего командира все до одного держатся уверенно. Раз ты тоже ученик командира, соответствуй. Вот и мы держимся уверенно, видишь?

— Ого. По лицу вижу: удивился, что мы догадались? А ты что, думал, мы и этого не поймём?

— …

— …Эй, почему этот паршивец не отвечает?

Пальцы сжались.

Ладонь, до того легко лежавшая на голове Дана, сжалась сильнее. Жест вышел грубоватым, но в нём явно сквозила шутка; Дан качнулся туда-сюда, как его трясли, и резко отвернул голову.

Один из весело смеявшихся бойцов ответил вместо него:

— Так он вообще-то отвечать не может.

— Да он раньше лицом прекрасно отвечал, а сейчас не отвечает!

Пока Милан возмущался, Дан откинулся в одеяле и закрыл глаза.

Признавать не хотелось, но после всего этого ему и правда стало легче. Прежний он, как они и сказали, ни за что не стал бы оглядываться из-за такой мелочи.

«Похоже, я к ним привязался…»

Видимо, он и правда был слаб перед привязанностью.

Он понял это уже тогда, когда наблюдал за Рэйвеном — тем, кого сам заклеймил как цель мести, — и пережил немалую смуту. Осознав, что постепенно размякает, он изо всех сил искал, за что бы продолжать ненавидеть Рэйвена, а потом всё-таки нашёл причину, по которой мог не злиться, и чисто, без остатка, отпустил ненависть.

А Лофти с самого начала помогали ему и заботились о нём. Не привязаться было невозможно.

Глядя зрением осколка души на лица этих людей, ставших ему теперь мучительно дороги, Дан беззвучно пошевелил губами в сторону мужчин, которые уже успели начать препираться между собой.

«Спасибо».

Бойцы сделали вид, что ничего не заметили, и лишь приподняли уголки губ.