То, что ценнее этого (1)

Давным-давно Рэйвен по легкомыслию подыграл признанию одной девочки по имени Ровина — и теперь расплачивался за это по полной. Он взял её за обе руки и сказал:

— За жизнь ты ещё встретишь кого-нибудь добрее и лучше меня.

— Неправда…

— Правда. И спутника жизни лучше выбирать такого, кто сможет всегда оставаться рядом.

Не такого, как я, что вечно скитается по свету.

Напоследок он улыбнулся девочке и поднялся. Затем перевёл взгляд на главу Новой Республики, который следил за происходящим с таким азартом, будто вот-вот пошлёт за угощениями.

— Если отсюда двигаться во владения дворфов на предельной скорости, сколько времени уйдёт?

Ответ последовал сразу:

— Если задействовать все порталы в Республике и заранее подготовить экипажи и лошадей для пересадок, доберётесь за три-четыре дня. При желании можно начать подготовку прямо сейчас.

— …Как раз.

То, что подготовку можно начать прямо сейчас, означало и другое: о чём бы он ни попросил, всё устроят без промедления.

«Даниэль, кажется, пролежал больным три дня».

Закончив расчёты в уме, Рэйвен снова заговорил. Просьба, на первый взгляд никак не связанная с прежним вопросом, прозвучала неожиданно:

— Я хочу знать, где сейчас живёт художник.

Скорее всего, теперь его поселили в другое место.

Прежнее жилище походило не на дом, а на ухоженную тюрьму. Да и была там, по сути, одна мастерская художника.

«С человеком обращались как с инструментом для рисования».

Как Рэйвен и ожидал, Даниэль, похоже, предоставил ему нормальное место. Он кивнул.

— Я дам вам схему.

Он не стал уточнять, какая связь между вопросом и просьбой. Идеально выверенная тактичность.

— …Как можно быстрее, пожалуйста.

Потому что взгляд девочки, только что признавшейся ему, становился уже невыносимым.

Услышав осторожно добавленный шёпот, Даниэль тихо рассмеялся и быстрыми движениями набросал схему.

Рэйвен почти выхватил готовый рисунок, поблагодарил его и сбежал из пространства. За спиной будто донёсся смех — то ли его учеников, то ли кого-то из оставшихся внутри.

* * *

Сто пятьдесят лет скитаний — кое-какой опыт.

Опираясь на этот опыт, Рэйвен не заблудился и сразу вышел к месту, где остановился художник.

Он негромко постучал. Изнутри донёсся голос: открыто, входите. Рэйвен вошёл и увидел художника — тот выглядел куда спокойнее прежнего.

— Так я и думал, мистер Рэйвен. Хотя теперь, наверное, правильнее обращаться к вам иначе?..

— Иначе? Как?

— Например, господин Рэйвен…

— …Зови, как раньше.

Дразнишь, хотя сам не всерьёз.

Узнал, что Рэйвен был Посланником бога, и решил проверить, изменится ли отношение? На пустяки его всё-таки тянуло с завидным постоянством. Рэйвен без лишних церемоний прошёл к широкому дивану, сел и поставил точку в этом бессмысленном разговоре:

— По сути я человек.

То есть не бог и не какой-нибудь там Посланник бога.

Художник и раньше уже слышал об этом, но…

— Вот как.

Убедившись ещё раз в его твёрдой воле, художник немного посветлел лицом и принял ответ.

Обманщик, которому всё это явно было не по душе, ехидно вставил:

— Как будто хоть у какого-нибудь бога суть не человеческая.

— Обманщик.

— Да, отец. Молчу.

Одного оклика хватило, чтобы заткнуть пасть Обманщику. Рэйвен не отводил взгляда от художника. Атмосфера изменилась, словно он заранее предупредил: пора переходить к делу. Не моргнув и ни разу не улыбнувшись, он медленно начал:

— Вообще-то у меня есть просьба…

— ?

— Очень, очень трудная просьба.

Художник недолго смотрел на него с недоумением, а потом улыбнулся так, будто Рэйвен тревожился о сущих пустяках, и с силой хлопнул себя по груди.

— Вы помогли мне создать потрясающую работу и найти семью. Если у меня есть шанс отплатить благодетелю, разве трудность имеет значение? Сначала скажите!

— …Тогда.

Рэйвен заговорил. У его голоса будто появился вес: каждое слово срывалось вниз, словно к нему привязали груз.

Хотя само содержание, вопреки атмосфере, оказалось куда легче, чем ожидалось.

— Можешь написать портрет моего старшего брата?

[Бог-хранитель Круэл вздрогнул.]

Старший брат, который в последнее время почти всё время молчал, чтобы не мешать младшему, постоянно находившемуся среди людей, обронил сообщение. Именно обронил: вряд ли он сам собирался его посылать, скорее оно сорвалось от неожиданности.

Почти одновременно Обманщик резко повернул голову к Рэйвену, а потом уставился куда-то в пустоту.

Наверняка сверлил взглядом бога-хранителя, который наблюдал отсюда из пространства мёртвых. Рэйвен проигнорировал его и продолжил разговор с художником.

— Хочу небольшую картину, чтобы удобно было носить с собой.

— Если размер должен подходить для ношения при себе… достаточно будет такого, чтобы поместился в медальон?

— Идеально.

— Это нетрудно. И всё?

После всех предупреждений просьба выглядела пустяковой. К тому же теперь, избавившись от участи «жертвы», художник располагал временем с избытком.

Но Рэйвен медленно покачал головой.

— Если бы всё ограничивалось этим, я не назвал бы просьбу трудной.

— Тогда…

— Неделя. За это время напиши портрет моего брата и…

Пауза вышла короткой.

— …Умри.

Главы Ассоциаций молча отступили назад.

В комнате стало так тихо, будто остановилось время. Художник какое-то время переваривал услышанное. За время работы над портретами он успел немало узнать о самом Рэйвене, поэтому вместо того, чтобы вспыхнуть от возмущения из-за чудовищных слов, задумался: почему тот это сказал? Начал искать причину. Рэйвен не стал бы бросаться такими фразами просто так.

И потому художник нашёл один ответ.

— Когда племянник спас меня, он сказал, что мне не суждено умереть на алтаре.

Теперь он, кажется, понял, что это значило.

— Случайно не вы… та смерть, которая мне была назначена?

— …Да.

— Значит, когда вы говорили, что сильно передо мной провинитесь, речь была об этом.

Выходило, этот благодетель перед ним был чем-то вроде жнеца Смерти.

— Верно. Неприятно, да? Можешь злиться. Портрет тоже можешь не писать.

— Звучит так, будто от смерти всё равно не уйти.

— …Именно.

И ведь отвечает исправно.

На лице у него было такое выражение, словно ему не хватало воздуха, но ответы он всё равно выдавливал один за другим. Художник немного понаблюдал за ним и пожал плечами.

— Портрет я напишу.

— …!

— Мне и так полагалось умереть. Я считал нынешнее время удачной прибавкой, так что обижаться не на что. Значит, вместо того чтобы тратить его на отчаяние, куда продуктивнее оставить ещё хотя бы одну картину.

— …Здравый подход.

— Проблема в другом: смогу ли я написать его как следует по одному описанию…

Рэйвен понял, что художник нарочно перевёл разговор на живопись, и только тогда едва заметно улыбнулся.

— Об этом можешь не беспокоиться.

[Бог-хранитель Круэл спрашивает, разве портрет уже не существует.]

Портрет уже есть? Это где, интересно?

Не тот ли почти рассыпавшийся портрет из древней книги тысячелетней давности? Который к тому же, судя по всему, оставили демоны?

Рэйвен понимал: брат тревожится, как воплощение скажется на его теле. Но довольствоваться тем портретом было бы слишком уж грустно.

[Бог-хранитель Круэл спрашивает, почему в обычное время ты почти не зовёшь его, а в таких делах не колеблешься.]

«Если подумать, у меня ведь нет ни одного семейного портрета. Как-то это неправильно».

Это важнее какой-то угрозы его жизни.

Что такого ценного в его жизни, когда их у него так много, что можно тратить как расходник — и ещё останется? Если уж звать старшего брата, лучше беречь такую возможность и использовать именно в подобных случаях.

Обычно семейные портреты, особенно в медальонах, носят те, кто идёт навстречу смерти. Рэйвен же сам был существом, которое всё время, шаг за шагом, движется в ладони Смерти. Не иметь ничего, что укрепляло бы волю, было просто нелепо.

«Не знаю, как в прошлой жизни, но в этой единственный, кого я могу назвать семьёй, — старший брат».

В этом смысле Круэл был особенным.

Существом, которое и в прошлой, и в нынешней жизни оставалось его семьёй.

«К тому же, если честно, я и в прошлой жизни не помню у себя портрета брата».

Стоило ему невзначай упомянуть память о прошлой жизни, как «старший брат» тут же сдался.

[Бог-хранитель Круэл отвечает, что понял.]

Обманщик, хмуро наблюдавший за тем, как эти двое неприятно уютно погрузились в тёплую атмосферу только для своих, незаметно приблизился к Ровине.

— Отец собирается написать портрет не вас, а другого, а вы, вопреки ожиданиям, довольно спокойны.

— …С мёртвым не посоревнуешься.

Тем более свою ревность она уже пережила в те незрелые годы, когда была ребёнком.

Ровина знала, насколько крепкая связь соединяет отца и его духа-хранителя… нет, теперь уже бога-хранителя. Разве живой человек может победить того, кто провёл рядом с ним почти всю жизнь, двадцать четыре часа в сутки? Ровина опустила глаза.

Хван безмятежно кивнул, соглашаясь, и добавил с насмешкой:

— И потом, ревновать к мёртвому как-то смешно.

— …Он не просто мёртвый, в том-то и дело.

Уже одно то, что мёртвый вмешивается в земной мир и выражает волю, словно живой, отличало его от прочих мертвецов.

Впрочем, откуда простому человеку знать, что значит эта разница.

Обманщик отвернулся. Разговор Рэйвена с художником как раз подходил к концу.

— Ты правда успеешь за неделю?

— Вложу душу!

— …Вот потому и страшно. Ты ведь правда её вложишь.

— Всё равно умирать. Что изменится, если я вложу туда немного души!

— Не хотелось бы, чтобы портрет моего брата стал проклятой картиной.

Сожаление, оставленное душой, обычно становится остаточной волей.

Конечно, избавиться от неё было бы нетрудно, но если представить, что это сожаление души, которую он сам забрал, рука всё равно не поднялась бы действовать грубо.

Рэйвен посмотрел на художника, который смеялся и уверял, что такого не случится, а затем сменил тему:

— Кстати, а как у тебя с любовными де—

— Кхак, кхе-хек!! Кхе-кхе!

— …Плохо, значит. Кроме того искусственно пробуждённого, никого не нашлось?

— Да с кем мне было знакомиться…

И то верно.

За ним постоянно следили, потом его возвели на алтарь, а оттуда сразу спасли и перевезли в безопасное место. Возможности познакомиться с кем-то у него попросту не было.

— Я хотел, чтобы у тебя, насколько возможно, не осталось сожалений…

— …Поэтому вы исполнили мои желания?

— Да. И в этом смысле я не знаю, что делать с самым трудным твоим желанием…

— Самым трудным? Это, между прочим, ужасно невежливо.

— Может, мне самому за кого-нибудь…?

— Вы меня игнорируете?! Нет, ладно. Человеку, которому осталось жить всего неделю, какая уж тут любовь… М?

Стоп. Что он только что услышал?

Художник, до этого бойко отвечавший на каждое слово Рэйвена, резко поднял голову. Перед ним было всё то же спокойное лицо, ничем не отличавшееся от обычного. К счастью, ему, видимо, послышалось…

— Отец!?

— Учитель!!

…Не послышалось.

Ученики Рэйвена испуганно подступили ближе. Одна женщина с особенно грозным напором выглядела так, будто сейчас взорвётся.

— Я сколько ни пыталась тебя соблазнить, ты не поддавался, а теперь собрался встречаться с каким-то типом только потому, что тот скоро помрёт и тебе надо избавить его от сожалений!?

«Какой-то тип, который скоро помрёт»… Оно, конечно, правда, но слышать такое из чужих уст было как-то…

— Я моложе! Красивее! И ждала дольше всех!

Да, художник был уже не молод и, пожалуй, не красавец, но слышать это прямо в лицо тоже было как-то…

Художник поник.

— Я десять лет ждала!!

Рэйвен растерянно переводил взгляд с поникшего художника на Ровину, готовую, кажется, извергнуть пламя, и неловко пробормотал:

— Я просто сказал к слову…

— Даже если к слову, это ведь не ложь.

Если бы собеседник всерьёз предложил, вы ведь согласились бы.

Альтаир холодно посмотрел на художника. Сказал это, вообще-то, учитель, но под ледяным взглядом съёжился ни в чём не повинный художник.

— Ну… он всё-таки скоро умрёт. Если можно, лучше избавить его от как можно большего числа сожалений, разве нет? В этом смысле…

Зелёные глаза снова обратились к художнику.

— Ты женщина?

— …Что?

Он что, выглядит как женщина? Нет, погодите, а он точно мужчина?!

Всю жизнь художник прожил мужчиной, но когда бог… нет, особенное существо сказало такое, мысли на миг спутались. Пока он беззвучно открывал и закрывал рот, Хван с растерянным видом произнёс:

— …Да он же с любой стороны мужчина, разве нет?

— Хван, от предрассудков лучше избавляться. Вдруг он переодет мужчиной?

Дополнительные объяснения полились гладким потоком:

— Он ведь, похоже, долго скитался, разыскивая племянника. В таком случае удобнее было бы выглядеть мужчиной, разве нет? А после того как попал в Республику, мог продолжать в том же духе, чтобы не бросаться в глаза небеснокровным.

— Та… к?

— Нет. Я не женщина.

Да почему ты вообще ведёшься?