Ухо-гроб

Не успел я опомниться, как услышал, что Молчун снова застучал по носку своего ботинка. Кажется, за то недолгое время, что мы не виделись, они изобрели способ общаться при помощи обуви. В Цзянху наверняка уже поползли слухи, что в Ушаньцзюе из-за преклонения перед У Се придумали собственный язык под названием се-речь.

Я не успел разобрать, что ответил Молчун, как меня тут же подхватили и швырнули во тьму.

Снова оказавшись в воздухе, я пролетел не больше секунды, прежде чем чьи-то руки схватили меня во мраке и втащили в другое отверстие.

Я рухнул прямо в объятия Толстяка. Он крепко ухватил меня под мышки, не давая упасть, ведь стоило мне оступиться — и мои ступни нашинковали бы, как сашими.

Едва я устоял на ногах, как Толстяк оттащил меня на несколько шагов назад. Вслед за нами с зажатым в зубах холодным огнем спрыгнул Молчун. Я хотел спросить, что они задумали, куда вдруг исчезал Молчун и где Хэй Сяцзы?

Сяо Хуа с Толстяком не было, да и место было не то. Кто же тогда схватил Сяо Хуа? Неужели Хэй Сяцзы?

Но они не дали мне и шанса задать вопрос — тут же спрыгнули дальше, вниз по огромной расщелине. Казалось, в стенах этой расщелины было множество таких отверстий. Зная их расположение, можно было прыгать в темноте, попадая точно в следующее, и тем самым избегать увечий.

Мы безостановочно прыгали во тьму, и весь этот спуск был уже не игрой разума, а смертельно опасным трюком, в котором они тащили меня за собой. Ведь стоило нам промахнуться, стоило ноге соскользнуть и задеть стену — и плоть с неё содрало бы до самой кости. Но они прыгали без малейших колебаний. Каждый раз, когда меня разворачивали в полете, резиновая подошва моих ботинок скребла по лезвиям, оставляя новый порез. После четырнадцати или пятнадцати таких прыжков я почувствовал, что подошва истончилась до бумажного листа и вот-вот будет прорезана насквозь.

Каждый прыжок — это падение примерно на семь метров. В темноте меня дергали, словно марионетку, устремляя вниз, к далекому свету. Наконец мы остановились. В этот самый момент я отчетливо почувствовал, как подошва лопнула, и острый бронзовый язычок вонзился мне в ступню.

Я тут же почувствовал, как ступня намокла. Я не знал, насколько глубоко вошло лезвие, но кричать не смел. Мы высунулись из проема и посмотрели вниз, на дно этого уровня.

Наконец-то дно. Мы преодолели в падении не меньше сотни метров, глубина этого места превосходила все мои ожидания. Я увидел, что отсюда, со дна, из расщелины во все стороны тянулись бронзовые язычки. Словно щупальца спрута, они выходили из стен и ярус за ярусом опоясывали пространство у основания башни. Всё дно напоминало гигантский раскрывшийся тысячелепестковый лотос. Или, скорее, сердцевину подсолнуха.

В центре этого «лотоса», или, если угодно, «подсолнуха», стоял огромный каменный саркофаг, по форме напоминавший гигантское ухо.

Босс Цзяо со своими людьми уже спустился сюда и теперь висел в воздухе на веревках. Сам Босс Цзяо, казалось, был одержим: он не сводил глаз с саркофага.

Забыв о боли в ноге, я вгляделся вниз. Свет подвесных ламп хорошо освещал все происходящее. Я беззвучно, одними губами, спросил Толстяка:

— Нам остановить его?

Толстяк указал на противоположную сторону расщелины. Там, в другом отверстии, я увидел еще одного человека — это был Хэй Сяцзы, несущий на спине Се Юйхуа. Слепец подавал нам знаки руками. Он показывал: «Действуем со следующим ударом грома».

«Действовать? Как именно?» — подумал я и тут же увидел, как Молчун быстро ответил ему на языке жестов. «И ты тоже умеешь? Вот это у тебя лингвистический талант», — пронеслось у меня в голове. Впрочем, сейчас было не время для раздумий. Оставалось лишь наблюдать, что они собираются делать.

Следующий раскат грома не заставил себя ждать. Сверху люди из семьи Ван подавали какие-то сигналы, но те, кто был внизу, полностью их игнорировали. Босс Цзяо лег в каменный саркофаг. Он свернулся калачиком, повторяя очертания уха. А потом стоявший за моей спиной Толстяк начал стягивать с меня штаны.