Глава 205.0

Толстяк привёл меня в чувство, облив водой. Очнувшись, я увидел, что нахожусь на каменной лестнице, а вокруг царит непроглядная тьма.

Эта лестница ничем не отличалась от тех, что были на верхних ярусах. Раньше здесь, должно быть, имелись деревянные ступени, но теперь они истлели, оставив после себя лишь голые каменные балки. Никаких перил, а пролёты между балками были такими широкими, что каждый шаг давался с трудом — одна ошибка, и ты сорвёшься вниз.

Они заряжали фонари от ручного генератора — весь холодный огонь, видимо, уже кончился. Все обливались потом, и я не был исключением. В этом месте было очень тепло, нет, даже жарко.

Я поднял голову — наверху царила непроглядная тьма, не давая разглядеть потолок. Посмотрев вниз, я увидел то же самое — тьму, в которой тонуло основание.

— Какой это ярус? — После глубокого обморока моё тело хорошо отдохнуло, и лёгкие уже не так сильно болели. Правда, было ощущение, будто в них чего-то не хватает — не самое приятное чувство.

— Я уже и сам не понимаю, — ответил Толстяк. — Мы идём по этому ярусу уже семь часов и до сих пор не видим конца. Мы просто больше не могли тебя тащить.

Я посмотрел на Молчуна:

— И что это значит? Я сказал что-то не то?

Я и вправду начал злиться.

— Я слышал такое слишком часто, — тихо произнёс Молчун.

Меня будто током ударило. Я вдруг осознал: для бессмертного человека предсмертные слова не имеют никакого значения. За свою жизнь он, должно быть, слышал их бесчисленное множество раз. Для таких, как мы, последнее слово — это итог всей жизни, нечто важное и сокровенное. Но для него это лишь последние фразы людей, которых он пережил, людей, чьи жизни были так мимолётны.

На самом деле люди не так уж и разнообразны. Пережив столько всего, я понял, что всех можно разделить на несколько десятков типов. В обычном кругу общения трудно найти человека, родившегося с тобой в один день, но в транснациональной корпорации на двадцать тысяч сотрудников президент компании ежедневно рассылает поздравительные открытки сотням людей. Да, люди не одинаковы, но и не бесконечно сложны. Если прожить достаточно долго, то начинаешь замечать, как одни и те же типажи снова и снова появляются в твоей жизни. И чтобы не умереть со скуки, тебе не остаётся ничего, кроме как постоянно меняться самому.

Так что же, и предсмертные слова делятся на типы? И мои, какими бы значимыми они ни были для меня, относятся к какому-то набившему оскомину шаблону? К одному из самых распространённых, как собаки-корги? Вот почему Молчун и слушать не стал?

Какая трагедия.

Хэй Сяцзы, стоявший рядом, рассмеялся и, с силой вращая ручку генератора, спросил:

— А ты знаешь, чем заканчиваются все великие предсмертные речи?

Я покачал головой.

— Забвением, — ответил Хэй Сяцзы.

Я хотел было возразить, но Хэй Сяцзы продолжил:

— Ты видел слишком мало умирающих. А я — много. Те, кто на пороге смерти, стараются прожить свой последний день как можно лучше. А здоровые люди, наоборот, готовы пожертвовать сегодняшним днём ради призрачного светлого будущего. На самом же деле каждый день уникален, и проживать его нужно всерьёз.

— Да что вы все такие философы? — Я закрыл лицо руками и мысленно выругался. Я понимал, что мои слова для них ничего не значат. Хоть это и было чертовски обидно, но такова была правда.

В сущности, они оба говорили одно и то же: что такого крутого в смерти?

Я поднялся и пошёл за ними дальше вниз.

— На этом ярусе башня стала просто невообразимо высокой, — сказал Толстяк. — У нас кончился холодный огонь, так что расстояние теперь не измерить. Идём и идём, уже голова кружится, а дна всё нет. Если так пойдёт и дальше, кто-нибудь из нас точно сорвётся.

— Наверху был гром? — спросил я.

Никто не ответил, и тогда Толстяк сказал:

— Мы уже так глубоко. Даже если бы и был, мы бы вряд ли услышали.

Я попросил Толстяка рассказать подробнее. У них у всех головы на плечах, но в том, что касается эрудиции и памяти, даже Хэй Сяцзы мне уступит. Толстяк рассказал, что, спустившись в бассейн, они увидели, как похожие на маленькие ракушки насекомые из тел Детских трупов обглодали Дорожного Генерала, оставив от него одну лишь кожу. Они исследовали проходы по обеим сторонам моста и обнаружили, что все они изнутри сплошь покрыты бронзовыми пластинами, похожими на змеиную чешую. Эти пластины были очень острыми. Сами проходы ветвились во все стороны, образуя настоящий лабиринт, и все его ответвления также были усеяны этими пластинами.

Они заблудились в этом лабиринте и в итоге вышли к этой башне. Это была уже не та башня, в которой мы были раньше, но счёт ярусов они продолжили с того места, где остановились. Толстяк предположил, что башня состоит из нескольких частей. Миновав надземный участок, мы прошли через запутанные тоннели с бронзовыми пластинами и попали в другую, подземную секцию. Эта часть башни уходила глубоко под землю и была во много раз длиннее верхней. Ярус, по которому они шли сейчас, казался бесконечным, и было неясно, существует ли у него вообще «дно».

У меня возникло странное чувство. Подумав, я сказал им:

— Это не похоже на конструкцию башни.

— Так это ты сам назвал её башней, — возразил Толстяк. Я же обратился к Хэй Сяцзы: — Ты должен вспомнить, что это за конструкция.

Хэй Сяцзы посмотрел на меня и вдруг удивлённо вскинул бровь:

— Ты хочешь сказать, что эта башня...

— Это гигантский музыкальный инструмент, — сказал я. — Огромное звуковое устройство.