Глава 303.0

Тем временем в Астральном Плане, где обитали духи...

Фигура Ловца Солнца стояла посреди густого белого тумана, простиравшегося бесконечно во всех направлениях. Туман не был ни холодным, ни теплым; он не колыхался, как обычная дымка, а замер неподвижно. Каждый звук здесь казался приглушенным, словно туман поглощал любые лишние шумы.

Ловец Солнца слегка склонил голову.

— Прошу прощения, леди Вельма, — произнес он уважительным тоном. — Похоже, моему господину нужно еще раз обдумать свое нынешнее положение. На данный момент мы не до конца уверены в условиях сделки, однако, если мы окажемся в затруднительном положении, мы без колебаний обратимся к вам за помощью на предложенных вами условиях.

Он медленно поднял голову и устремил взгляд вперед, в бесконечную мглу. Перед ним не было видно никого — ни силуэта, ни малейшего искажения пространства, намекающего на чье-то присутствие. И все же Ловец Солнца ни на мгновение не сомневался, что его слова достигли адресата.

Последовавшая за этим тишина не была пустой; она несла в себе едва уловимое давление, словно нечто огромное и непостижимое внимательно слушало его.

Затем раздался голос:

— Ваша прямота весьма похвальна. Прошу, передайте своему господину, что благоразумие в таких делах — всегда добродетель, и я нисколько не обижена его желанием поразмыслить. Будьте уверены, мое предложение останется в силе в течение разумного срока. И если обстоятельства вынудят меня вмешаться, я буду готова оказать помощь — на условиях, оговоренных ранее. А пока я желаю вашему господину успеха в его делах.

Голос был тихим и тонким, но идеально четким. В нем слышалась мелодичность, похожая на далекую песню, эхом разносящуюся над гладью воды. Никаких колебаний тона, никакого напряжения или эмоций, которые можно было бы легко распознать. Несмотря на мягкость, в этом голосе чувствовалась неестественная глубина, которую невозможно было игнорировать. Если бы обычный смертный услышал его напрямую, его рассудок, скорее всего, начал бы угасать, пока человек окончательно не сошел бы с ума.

Ловец Солнца слушал, не перебивая. Когда голос затих, он снова склонил голову в знак признательности.

— В таком случае, я откланяюсь, — сказал он и развернулся.

Одним взмахом крыльев он поднялся в воздух и скрылся в тумане, пока окончательно не растворился в бесконечной белизне.

Между тем, неподалеку от того места, где только что стоял Ловец Солнца, некое присутствие все еще сохранялось.

Прямо из тумана постепенно сформировалось кресло, словно мгла сконденсировалась в твердую форму под действием невидимой команды.

На нем восседал едва различимый женский силуэт.

Она была высокой, стройной и хрупкой, а ее пропорции казались слишком утонченными, чтобы принадлежать физическому телу. Голову венчал большой волнообразный головной убор, похожий на шляпу, который отбрасывал глубокую тень на лицо, полностью скрывая черты. Наряд представлял собой элегантное сочетание черного платья с золотыми кружевами и чисто-белого плаща, спадающего с плеч.

Плащ не заканчивался у ее ног. Напротив, он расстилался по земле, занимая огромное пространство, прежде чем постепенно раствориться в окружающем тумане.

Ее руки в белых перчатках были соединены перед лицом, пальцы слегка переплетены. Локти удобно покоились на подлокотниках, поза была спокойной и неторопливой.

На мгновение она замерла.

Затем с ее губ сорвался тихий смешок, в котором слышались нотки веселья.

Без каких-либо видимых переходов ее форма начала терять четкость. Края силуэта размылись, сливаясь с туманом. Через несколько секунд и кресло под ней, и само ее присутствие полностью исчезли, не оставив и следа.

Астральный План вернулся к своему прежнему безмолвию.

***

— Примархи — это незримые правители, которые контролируют мир Ариса. Существа, стоящие на пороге божественности, они обладают верховной властью, которой не могут противостоять даже правители великих держав.

— Ходят слухи, что старейший из них живет еще с тех времен, когда боги ходили по земле Ариса.

— Один из этих четырех примархов прибудет сюда через несколько минут. Это лорд Алиастар. Он феникс, хотя давным-давно разорвал все связи с Империей Эшфолл.

Теодор, кардинал Папы Уинстона, говорил это, стоя рядом с молодым человеком, который был почти точной его копией — и телосложением, и чертами лица. Сходство между ними было поразительным, хотя едва заметные различия в выражении глаз и манере держаться выдавали в них разных людей.

Оба стояли на украшенном балконе, возвышающемся над огромным колизеем. Позади них в строгом порядке были расставлены пустые кресла, предназначенные для высокопоставленных гостей и официальных лиц.

Балкон был увешан знаменами и эмблемами церкви, расположенными так, чтобы подчеркнуть власть и престиж.

Внизу, в центре колизея, раскинулась массивная открытая площадка. Ее окружали высокие стены со ступенчатыми трибунами, где уже собирались простые граждане. Места постепенно заполнялись; с каждой минутой толпа становилась все гуще.

Этот колизей был реликвией прошлой империи. Хотя его первоначальное предназначение давно забылось, нынешний режим приспособил его под свои нужды, и теперь раз в год здесь проводили Фестиваль Основателей.

— Почему он разорвал связи с фениксами? — спросил сын Теодора, Гелиос, не отрывая взгляда от арены.

— Примархи должны быть беспристрастны ко всем расам, — без колебаний ответил Теодор. — Это правило установил старейший и сильнейший из них — первый примарх, и с тех пор его неукоснительно соблюдают. Когда кто-то становится примархом, он приносит клятву перед небесами: отказаться от своей прошлой личности. Раса, связи, прежние привязанности — все остается в прошлом.

Он сделал короткую паузу и добавил:

— Конечно, в любой клятве есть лазейки. Будут ли они их использовать или подчинятся духу закона, зависит только от самого примарха.

— О... так они...? — начал было Гелиос с любопытством.

Теодор просто покачал головой.

— Кто знает.

На этом разговор закончился. Оба замолчали, наблюдая за происходящим внизу.

До начала фестиваля оставались считанные мгновения, и колизей быстро заполнялся до отказа. Энергия толпы нарастала, хотя пока еще сдерживалась стенами арены.

Взгляд Теодора переместился на противоположную сторону арены, где несколько человек настраивали огромную систему вещания. Оборудование тщательно калибровали под присмотром нескольких священнослужителей.

Папа намеревался транслировать казнь своих врагов на весь континент.

— Твоя мать уехала в Ривердейл? — тише спросил Теодор. В его голосе больше не было того воодушевления и благоговения, которые он обычно демонстрировал перед Папой и публикой; теперь он казался подавленным и серьезным.

— Да, — ответил Гелиос. — Я отправил ее вместе со всеми верными слугами самым первым делом, еще утром.

Ответив, он снова замолчал, сохраняя спокойное выражение лица.

— Хорошо. Тебе тоже пора уходить, — сказал Теодор.

— Не без тебя, папа, — без колебаний отозвался Гелиос.

Теодор тяжело вздохнул.

— У меня уже горло пересохло повторять одно и то же последние два дня. Когда ты наконец начнешь слушать отца?

— Умереть достойно — это привилегия храбрых, — спокойно произнес Гелиос, и тон его был непоколебим.

— Эта привилегия принадлежит мне, а не тебе, — отрезал Теодор. — В твоих жилах течет кровь простолюдинов.

Гелиос тихо усмехнулся.

— Значит, я просто унаследую то, что мне положено по праву. Не волнуйся.

При этих словах кулаки Теодора слегка сжались. Желваки на его лице заходили, но внешне он оставался собранным и контролировал себя.

Прежде чем он успел ответить, над колизеем разнесся глубокий, резонирующий звук.

Зазвонили колокола собора, мгновенно приковав к себе внимание каждого присутствующего.

Из парадного входа колизея появился Папа Уинстон.

Он шел вперед с выражением глубочайшего удовлетворения на лице. Рядом с ним вышагивал пожилой драконоид-феникс в красных одеждах. Его облик был воплощением спокойствия и невозмутимости; он не выказывал ни радости, ни недовольства.

Это был Алиастар.

Один из четырех примархов.

Их окружала внушительная свита гвардейцев и высокопоставленных клириков, следовавших по пятам. Они направлялись к центральной трибуне.

Несмотря на всеобщее внимание, почести и тщательно подготовленный прием, лицо Алиастара оставалось холодным и бесстрастным. В нем не было ни гордости, ни признательности — он вообще никак не реагировал на то, как его принимают.

Уинстон же, напротив, даже не пытался скрыть своего восторга. Он говорил без умолку, осыпая гостя похвалами и лестью, не сводя с лица подобострастной улыбки.

— Когда он улыбается, то похож на шута, — пробормотал Гелиос с усмешкой.

Теодор тут же отозвался:

— Взвешивай каждое слово сегодня. Не вздумай погибнуть по глупости.

Гелиос кивнул и умолк.

Через несколько минут процессия достигла трибуны. Гости один за другим занимали свои места.

В самом центре стояли два кресла побольше, расположенные бок о бок на небольшом возвышении.

Уинстон, не раздумывая, подошел и сел, сияя от счастья. Его возбуждение было настолько очевидным, что его чувствовали даже окружающие.

Однако Алиастар садиться не спешил.

Он остановился в нескольких дюймах от предназначенного ему места и пристально на него посмотрел.

— Что случилось, мой лорд? — спросил Уинстон, все еще улыбаясь, хотя в его голосе проскользнули нотки замешательства.

Алиастар медленно перевел взгляд на Уинстона. Его глаза были спокойны, но от их пронзительности по спине Папы пробежал холодок.

— Это мое место? — спросил Алиастар.

Голос его не был громким или агрессивным, но вокруг мгновенно воцарилась гробовая тишина.

Гости поблизости напряглись, услышав этот вопрос.

Уинстон посмотрел на кресло, затем снова на Алиастара. На мгновение показалось, что он искренне не понимает, что не так.

Алиастар не стал ждать ответа. Он небрежно повел рукой.

Вспыхнуло пламя. Оно мгновенно поглотило кресло, превратив его в пепел прежде, чем кто-либо успел среагировать.

Без малейшей паузы Алиастар снова взмахнул рукой.

Появилось новое сиденье. Оно было больше, выше и гораздо внушительнее предыдущего. Его дизайн напоминал трон, излучающий неоспоримую власть.

Алиастар бросил последний взгляд на Уинстона и сел.

Послание было предельно ясным. Вокруг никто не проронил ни слова, но поняли все.

Изначально Уинстон распорядился поставить два одинаковых кресла — равных по размеру и высоте.

Но он упустил из виду фундаментальный факт. Алиастар был примархом.

А Уинстон, будучи лишь старейшиной совета, не имел права сидеть с ним на равных.

«Знай свое место» — вот что Алиастар хотел донести своим поступком.