Воссоединение — 1

Анастасия молча сидела в углу своей тюремной камеры. Она скрестила ноги в медитативной позе, а ладони спокойно лежали на коленях. Её дыхание оставалось ровным и размеренным, но это спокойствие было лишь иллюзией — за внешней невозмутимостью скрывалось сердце, не знавшее покоя долгие годы.

Ей сообщили, что через два дня, во время Фестиваля Основателей, её выведут на центральную площадь и казнят. Публичная смерть должна была стать праздником для империи и грозным предупреждением каждому, кто посмеет пойти против Церкви.

Мысль о таком конце больше не пугала её. Страх давно выгорел в её душе, вытесненный горем, потерями и годами неволи. Остались лишь изнеможение, сожаление и тихая решимость, которая крепла с каждым часом, проведённым в этих застенках.

Последние два дня Анастасия только и делала, что сидела в тишине, размышляя о прожитой жизни и выборах, которые привели её сюда.

В неподвижности камеры, когда ничто не отвлекало разум, воспоминания накатывали одно за другим, словно волны, которые она больше не могла сдерживать. Она раз за разом возвращалась к одной и той же мысли: могло ли всё сложиться иначе, если бы в день их встречи она поступила по-другому?

Она часто спрашивала себя, стоило ли ей тогда остановить Уильяма. Стоило ли открыться ему, а не скрывать правду? В тот момент она верила, что делает единственный возможный для матери выбор.

Уильям был ещё молод. И хотя он стал намного сильнее — ведь проникнуть в эту тюрьму само по себе было подвигом, — он всё равно вступал в мир, полный врагов, куда более беспощадных, чем он мог себе представить.

Она верила: если она раскроет себя, он ни за что не позволит ей остаться в тюрьме. Она не растила его, но знала, что тот, в ком течёт кровь Рудры Соляриса, никогда не бросит близкого в беде.

Любовь к матери толкнула бы его на битву, которая уничтожила бы его прежде, чем он успел бы по-настоящему пожить.

Именно поэтому она промолчала. Не из-за нехватки мужества и не из-за сомнений в его силах, а потому что не могла допустить, чтобы её сын пошёл навстречу смерти из-за неё.

Мать может вынести одиночество. Мать может терпеть боль. Мать может даже пережить то, что собственный ребёнок её не понимает. Но она никогда не простила бы себе, если бы её дитя погибло из-за её эгоистичного желания прижать его к себе хотя бы на мгновение.

Даже сейчас Анастасия не жалела, что скрыла от него правду. Она жалела лишь о том, что судьба оказалась настолько беспощадной и не дала ей времени побыть ему матерью.

Эта рана была самой глубокой.

Она месяцами носила Уильяма под сердцем и мечтала о жизни, которую они построят вместе, ещё задолго до его рождения.

Она представляла его первую улыбку, первый смех, то, как он впервые возьмёт её за руку и впервые позовёт её. Она представляла, как он будет расти под лучами солнца, как его смех будет звучать в доме, где он будет в безопасности.

Но у них не было и дня. Она держала Уильяма всего несколько минут после рождения, прежде чем его вырвали у неё и швырнули вниз с высоты нескольких футов прямо на её глазах.

Эта правда не переставала причинять боль, сколько бы времени ни прошло. Церковь отняла у неё многое, но больнее всего было то, что они украли нечто невосполнимое.

Они украли время. Украли годы, которые она должна была провести, наблюдая за тем, как растёт её сын. Украли простые моменты, которые она ценила бы больше всего на свете.

Сидя в холодной тьме тюрьмы, Анастасия медленно открыла глаза и посмотрела на каменные стены. За эти годы запах раскалённой лавы и металла стал ей слишком знаком.

За последние два дня она приняла решение, и как только это случилось, на душе стало странно спокойно.

Если через два дня её действительно ждёт смерть, она не позволит ей быть бессмысленной.

Она уже дала клятву именем небес, что не покинет эти земли, пока своими глазами не увидит, как горит Церковь.

Анастасия поклялась в этом много лет назад, когда люди Папы отнимали у неё ребёнка. В тот день что-то внутри неё изменилось навсегда. Материнское горе превратилось в огонь, который никогда не угасал, как бы глубоко она его ни прятала.

Если бы она знала тогда, что Уильям выживет, возможно, она бы выбрала другой путь. Возможно, попыталась бы сбежать. Возможно, цеплялась бы за жизнь ради шанса увидеть его снова. Но теперь, стоя на пороге смерти, места для сомнений не осталось.

Её путь уже был предрешён.

Если Церковь хочет превратить её казнь в зрелище для всего мира, что ж, она сделает так, чтобы мир запомнил этот день совсем по другой причине.

Детонация ядра.

Даже сама мысль об этом могла привести в ужас большинство культиваторов.

Это была не просто смерть, а полное уничтожение. Взорвать своё ядро означало разрушить саму основу своего существования. Сначала погибнет тело, затем разум рухнет под невыносимой болью, и, наконец, сама душа сгорит без остатка.

Не будет никакого посмертия. Никакого покоя на той стороне. Тот, кто выбирал такой путь, выбирал полное исчезновение.

Вот почему даже боги редко шли на такой шаг.

Любое живое существо хочет существовать и после смерти. Надежда на другую жизнь, на ещё один шанс, на покой за пределами страданий — одно из немногих утешений, которые предлагает смерть. Никто не хочет раствориться в небытии. Никто не хочет исчезнуть навсегда.

Но Анастасия достигла точки, где страх исчезновения значил меньше, чем необходимость сделать свою смерть значимой.

Давным-давно она видела, как Бог Пустоты уничтожил себя, лишь бы не дать врагам взять его живым. Она до сих пор помнила, как небо раскололось, а горы содрогнулись под мощью его последнего акта. То, что осталось после того взрыва, превратилось в древние руины, суть которых понимали лишь немногие.

«Тюрьма Богов».

Скорее уж кладбище богов. Это место родилось из последнего акта неповиновения существа, отказавшегося преклонить колени.

Анастасия намеревалась сделать то же самое.

Через два дня, когда весь мир будет смотреть на её смерть, она напомнит им, что она не просто пленница, ожидающая казни.

Она напомнит им своё истинное имя и о том, какая кровь течёт в её жилах. Она не позволит сыну, сёстрам или отцу видеть, как она умирает беспомощной женщиной, которую ведут на плаху.

Она восстанет в последний раз и заставит Церковь вечно раскаиваться. Она — Анастасия, дочь луны, женщина, которая потеряла всё, но всё равно отказалась склониться перед миром, который это у неё отнял.

Для детонации ей нужен был доступ к мане, но она не беспокоилась — у неё на примете был кое-кто, кто мог ей помочь.

*Дзынь*

Металлический лязг открывающихся ворот внезапно эхом разнёсся по тюремным коридорам, вырывая её из мыслей. Анастасия мгновенно открыла глаза и посмотрела в сторону тёмного туннеля за пределами камеры.

Сначала она увидела лишь тени, движущиеся у входа, но затем до неё донеслись голоса.

— Милорд, вам не стоит утруждать себя столь черной работой. Позвольте мне самому со всем разобраться.

— Не лишай меня возможности лично засадить еретиков за решётку.

Как только Анастасия услышала это слово, спокойствие, которое она выстраивала два дня, дало трещину.

Еретики.

Холодный ужас мгновенно сковал её грудь. Ей не нужно было объяснять, о ком идёт речь. Понять, что произошло, было нетрудно.

Тамася, должно быть, сдалась, чтобы договориться о её освобождении.

Страх, который она научилась подавлять ради себя, стал невыносимым, когда дело коснулось тех, кого она любила. Она уже приняла собственную смерть, но мысль о том, что они добровольно зашли в ловушку Церкви, сдавила грудь бессильным гневом.

Она ведь предупреждала отца. Она говорила ему не пускать Тамасю сюда.

Когда Уинстон увёл Элиона, времени на слова не было, но взгляда, которым они обменялись с отцом, было достаточно. В том единственном взгляде она умоляла его уйти и защитить остальных.

И всё же они пришли.

Пальцы Анастасии медленно впились в каменный пол, пока ногти не заскребли по камню. От её руки поползли мелкие трещины — внутри закипали отчаяние и страх.

Зачем они пришли?

Зачем рисковать всем именно сейчас?

Прежде чем она успела погрузиться в пучину отчаяния, голоса снаружи снова изменились.

— Благодарю. Теперь можешь идти.

Голос Николаса прозвучал в пещере, но Анастасия нахмурилась, едва услышав его отчётливо. В этом голосе было что-то не так. Что-то скрывалось за тоном Николаса. Какой-то другой голос.

Прежде чем она успела понять, в чём дело, по пещере разнёсся тяжёлый всплеск, за которым последовал испуганный крик.

— Милорд!

Анастасия затаила дыхание. А затем, прорезая хаос, словно клинок, по каменным коридорам разнёсся единственный голос:

— Бегите.

Её сердце замерло. Она знала этот голос. Его невозможно было спутать ни с чем.

Сколько бы лет ни прошло, сколько бы воспоминаний ни стёрлось, мать никогда не спутает голос своего ребёнка.

Это был Уильям.

Её сын.

Руки задрожали, а дыхание, которое она сдерживала, вырвалось прерывистым вздохом.

Уильям здесь.

Он пришёл за ней.

На мгновение Анастасия не смогла заставить себя встать. Ей было страшно: она боялась, что если пошевелится слишком быстро, этот миг растает, как сон. Она слишком много лет тосковала по этому. Слишком много ночей представляла, каково это — снова услышать его голос.

А что, если это лишь игры разума, пытающегося утешить её перед смертью?

Что, если она сделает шаг вперёд и обнаружит лишь пустоту?

Страх снова потерять надежду приковал её к месту.

Поэтому она сидела неподвижно и слушала.

Крики, последовавшие за этим, были полны ужаса. Несколько мужчин что-то кричали.

Звуки резни пронеслись по тюрьме, словно буря. Анастасия сидела, и слёзы медленно наворачивались на глаза — не от страха, а от невыносимой тяжести надежды, вернувшейся в её сердце.

Наконец крики начали затихать. Один за другим звуки борьбы смолкли, и в тюрьму вернулась тишина.

Анастасия наконец подняла взгляд на вход и увидела приближающегося воина-драконоида. Он подошёл без единого слова и отпер мифриловые врата её камеры.

Дверь медленно со скрипом открылась.

Анастасия увидела Тамасю, стоящую в проёме.

Какое-то время обе молчали.

Тамася застыла на входе, потому что зрелище перед ней было куда страшнее всего, что она воображала по пути сюда.

Белое платье Анастасии было в пятнах крови и грязи. Её синие волосы, когда-то мягкие и прекрасные, спутались от пота, пыли и запекшейся крови. Лицо осунулось, а годы страданий отпечатались на её чертах с жестокостью, которую не смягчить никакими словами.

Тамася почувствовала, как внутри неё что-то надломилось.

Она готовилась ко многому, прежде чем прийти сюда. Готовилась к битве, к кровопролитию, к смерти, если потребуется. Но она не была готова к боли от вида любимого человека, доведённого до такого состояния.

Она сделала один медленный шаг вперёд, затем другой, но с каждым шагом боль в груди становилась всё тяжелее. К тому моменту, когда она подошла к Анастасии, силы окончательно покинули её.

Она упала на колени перед Анной.

Анна посмотрела на Тамасю глазами, полными боли.

Когда они прощались в прошлый раз, ни одна из них не могла представить, что их следующая встреча будет такой.

Ни одна не осознавала, что когда они встретятся вновь, на обеих будут столь глубокие шрамы.

Юношеское тепло, которое они когда-то видели в глазах друг друга, исчезло.

Остался лишь кто-то, кто выстрадал слишком много, но всё равно отказался покориться объятиям смерти.