Если я не хочу умирать

18.

— Мэри стало хуже из-за Ланселя… я просто думал о Мэри…

— Причём тут моя болезнь и Лансель?! Извинись! Извинись перед Ланселем, сейчас же!

Мэриголд с размаху швырнула корзинку для пикника на землю. Её злой крик прокатился по деревне и отозвался эхом.

— Мэри, успокойся…

Лансель попытался вмешаться, но куда там.

Винка — тот самый мальчишка, которому раньше нравилась Мэри, — тоже не собирался отступать. Он, похоже, был уверен, что говорит «ради неё» и потому прав.

— М-мэри всё равно недолго жить… так что правда, что ей нельзя ещё больше укорачивать жизнь из-за какой-то пекарни. Я же ничего плохого не сказал…

— И что, что мне недолго жить?

Мэриголд вцепилась в руку Ланселя и дёрнула его к себе, ставя рядом.

Ноги тут же подломились — она едва не рухнула, но Лансель с Кэнной успели подхватить её с двух сторон.

— Я делаю это потому, что хочу, чтобы вы все жили нормально, как ни в чём не бывало, даже когда меня не станет! Я не хочу, чтобы все жалели меня и мучились из-за одной такой, как я!

Она выпрямилась — насколько могла — и выкрикнула это с гордостью, будто клятву.

— Альберт, Кэнна и Лансель всё равно будут жить дальше! Значит, я хочу показать вам, что тоже могу жить, думая о будущем, как любой человек! Вот ради чего всё это!

Лицо Мэри было красным от злости.

У Винки голова опускалась всё ниже. Слова Мэри давили сильнее любого окрика.

— Даже если меня не будет, моей семье и друзьям жить ещё десятки лет.

…

— Я ненавижу мысль, что вы «подцепите» мою неудачу и будете грустить вместе со мной! Я ненавижу это сильнее, чем смерть! Я хочу, чтобы вы вздохнули спокойно и подумали: «Мэри была счастлива и умерла после того, как сделала всё, что хотела!»

Никто не мог усомниться в искренности этих слов.

Мэриголд всегда была такой: сказала — значит сделает.

— Поэтому я хочу доказать, что старалась изо всех сил до самого конца. А Лансель понял меня и остался рядом! Он помогал мне так, будто это его дело! Он — благодетель моей жизни!

Хм. Было ли это так?

Лансель не считал себя чем-то настолько большим… но Мэри явно видела иначе.

— Только попробуй ещё раз сказать что-то плохое про Ланселя при мне, Винка!

Голос Мэри прозвучал чисто и громко.

— Я не прощу! Второго раза не будет! Пошли, Лансель! Хм!

Она развернулась — и тут же клюнула носом в землю.

— Бум!

— Я же говорил: осторожнее.

Девочка, которая едва ходила, упала, потому что попыталась повернуться сама. Лансель быстро поднял её и стряхнул пыль.

— Пошли, Лансель!

Будто ничего и не было, Мэри подняла корзинку. Неловко взобралась на спину Дуа — жеребёнок уже подрос настолько, что его можно было назвать лошадью.

— Угх!

…

— Если он ещё раз так скажет — скажи мне. Я ему снова устрою!

Даже поднимаясь на холм, Мэри не могла остыть. Правда, всё сводилось к тому, что она сердито сопела и бормотала: «В следующий раз — точно не прощу!»

Позднее лето.

Вересковый холм был в цвету.

Они расстелили коврик в удобном месте — и увидели, как солнце уже клонится к закату.

— Фух… теперь мне чуть легче.

— Злиться вредно для тебя, Мэри.

— А им говорить про тебя гадости ещё вреднее! Не прощу. Потом ещё выскажусь.

Надуя губы, Мэри прижалась лбом к плечу Ланселя.

Холм, полный цветов.

Глубокий закат растёкся по небу. Птицы мелькали маленькими точками, облака плыли огромные — почти пугающие.

«Пять раз. Да. Всего пять раз…»

Лансель стиснул зубы и заставил себя успокоиться.

Несчастная падшая госпожа, которой суждено умереть в 13 лет. До того момента, когда она освободится от этой участи, оставалось всего пять повторов.

— Надо было прийти пораньше. Солнце уже садится.

— Это из-за Винки.

— Ты злопамятная.

— Хм!

Мэри обняла его руку.

— Мама говорила мне, когда я была маленькой: если есть что-то, что ты обязательно должна сказать — не тяни. Особенно… никогда не терпеть оскорблений в адрес своего благодетеля!

— …У тебя была хорошая мама. Хотя я всё равно не уверен, что я правда твой благодетель.

— Ты.

Объятие на его руке стало крепче.

— Ты даёшь мне смелость.

— Смелость?

— Да. Смелость думать о будущем.

Мэри едва заметно улыбнулась.

— Это секрет, но… до того как я встретила тебя, Лансель, думать о будущем было немного страшно… и поговорить об этом было не с кем.

Это было понятно. При такой короткой жизни будущее означало одно.

Лансель подавил вопрос, который подступил к губам: «Ты боишься умереть?»

Кто бы не боялся.

— Эх… вот бы у меня было хотя бы 10 жизней, пусть и коротких.

Мэри уткнулась лицом в рукав Ланселя и продолжила:

— Я попробовала пекарню — значит, хочу попробовать магазин одежды. Хочу пожить торговцем с телегой. Хочу накопить кучу денег и съездить в столицу вон туда.

— И что бы ты делала в столице?

— Хм… хи-хи… я так много хочу сделать с тобой, Лансель, что даже не знаю, с чего начать.

…

— Театр! В столице есть театр! Там огромный мост, Императорский дворец и сад такой большой, что он, наверное, бесконечный. И пекарен там много, да?

Мэри смотрела на него ясными глазами. В зрачках дрожал закат — и от этого взгляд казался странно глубоким.

— Лансель.

— Да.

— А что ты будешь делать со своей жизнью, когда я умру?

Он замолчал на секунду и ответил честно:

— Не знаю.

— Нельзя «не знать». Ты же такой… ты везде сможешь, Лансель. У тебя должна быть какая-то мечта. Ну, или хотя бы амбиции.

— …А как ты хочешь, чтобы я жил, Мэри?

Они встретились взглядами.

— Это же очевидно.

Взгляд Мэри стал мягким.

— Главное, чтобы ты стал счастливым, Лансель. Всё остальное не важно.

Запах. Тепло. Текстура кожи под пальцами.

Прохладный ветер.

Оранжевый холм в разлитом закате.

«Мэри… ты совсем не меняешься».

Лансель усмехнулся горько.

— …Ну, раз ты рыцарь, Лансель… стань классным рыцарем, чтобы тебя хвалили… чтобы ты много зарабатывал… и… и женщины тоже… женщины… свадьба… у-у…

Мэри внезапно «сломалась» на словах.

Лансель сжал её ладони.

Он кивнул на четвёртый палец — там, на нитке, был привязан кольцом её «клад».

— Я уже обещал жениться на тебе, Мэри. Ты правда хочешь, чтобы я смотрел на других женщин?

— …Но всё равно… у тебя впереди длинная жизнь, Лансель… просить тебя прожить её без никого — это слишком эгоистично… ик… уа-а-а…!

Лансель невольно рассмеялся: выражение у Мэри менялось каждую секунду.

Желание «держать Ланселя только для себя» и желание «чтобы он был счастлив» сцепились внутри неё насмерть.

Глупая тревога. Лансель и так не собирался смотреть ни на кого.

— Я могу стараться и жить как рыцарь, но вот «другие женщины»… это уже точно не про меня. Мне достаточно того, что я обещал жениться на тебе, Мэри.

…

Мэри выглядела так, будто вот-вот расплачется.

— Лансель…

Его пальцы почувствовали, как дрожат её руки.

Губы дрогнули.

В глазах встали слёзы.

— Мэри?

И стало ясно: его ответ запустил у неё какой-то внутренний «предохранитель».

— Лансель… до какого возраста… сколько я смогу быть рядом с тобой?

…

Она умрёт в 13.

Оставалось три с половиной года.

Пять повторов.

«Мэри».

Да.

Пять раз.

Всего пять раз.

Он прокручивал это в голове снова и снова.

После пяти повторов её боль, её смерть, её слёзы исчезнут.

Значит, можно потерпеть.

«Она же сильная. Она потом всё это стряхнёт, посмеётся и скажет “хи-хи”, как будто ничего не было».

И только в этот момент Лансель по-настоящему посмотрел на неё.

На ту Мэриголд, которая была перед ним сейчас.

— Лансель… вообще-то…

«Пять раз».

«Пять раз».

«Пять циклов».

— Я…

Сдавленный голос.

— …Я…

«Пять раз».

— Если я… не хочу умирать…

Пять.

Циклов.

— …Я плохая девочка?

Глухой удар.

Это было ощущение, будто внутри Ланселя что-то рухнуло.

Слёзы — тяжёлые, густые — катились по лицу Мэри одна за другой.

— Если я скажу такое… ты ведь скажешь, что я плохая, да, Лансель?

Она рассыпалась — тихо, без предупреждения.

— Если я подумаю, что хочу пожить ещё чуть-чуть… если я подумаю, что хочу быть с тобой, Лансель, ещё хотя бы 10 лет… я тогда капризная?

— …Нет.

— Но говорят… Бог наказывает плохих людей…

— Ты не плохая, Мэри. Никак.

— Но… если бы меня не было… Лансель был бы счастливее где-то ещё…

— Я сказал: нет, Мэри.

Мэри дрожащими губами выдохнула:

— Из-за меня… мама и папа умерли. Поэтому меня так наказывают. И из-за меня про Ланселя тоже говорят гадости…

— …Что за бред…

— Альберт, Кэнна, старшая служанка… всем было бы лучше, если бы меня не было.

— Мэри. Нет. Хватит.

— …Лансель…

Она резко прижалась к нему всем телом — маленькая, лёгкая, и дрожала так, будто её ломало изнутри.

Пять раз?

Всего пять раз?

Смотреть, как она умирает, ещё пять раз?

— …Я… не… плохая?

Когда Мэри зарыдала, Лансель понял, насколько нелепыми и жестокими были его прежние мысли.

Позволить этой девочке умереть пять раз?

Снова и снова смотреть, как она умирает в 13 лет?

Раз она и так умирала почти 10 раз — значит, можно «ещё пять»?

— Ты не плохая. Мэри.

У Ланселя дрожали пальцы.

Он не помнил, когда в последний раз чувствовал это.

Будто в груди что-то раскалывалось.

— Никто не имеет права говорить о тебе плохо.

Мэри не хочет умирать.

Пекарня — да хоть что угодно — она слишком маленькая, чтобы умирать.

Мэри в его руках была просто слабым ребёнком.

Просто девочкой, которая боится смерти.

Да.

Она просто девочка.

Лансель это знал.

Но притуплённость возвращенца, прожившего сотни лет, снова обманула его.

— …!

…

Слёзы Мэри резали его, как нож.

«Мэри… плохой здесь я».

Если честно…

Ему было достаточно просто увидеть её лицо.

Годы без неё, память о разлуке — всё это сделало так, что он был благодарен уже за сам факт: она существует и он может её увидеть.

Он расслабился.

Надежда «когда-нибудь мы всё равно будем вместе» притупила его.

Мысль «главное, что она есть в этом мире — значит, худшего я избежал» подавляла всё остальное.

Но это было неправдой.

Так — бессмысленно.

Мэри скоро умрёт.

Пять раз так?

Трагедия, которая «скоро кончится»?

«Просто потерпи ещё немного»?

Нет.

— Мэри…

Лансель больше не собирался смотреть, как она умирает.