На некоторое время

Когда они наконец пришвартовались в Абрезе, стало ясно: чума была задушена в самом зародыше. Состояние спасённых с того судна улучшалось с каждым днём, и всё это воспринималось как дар богов. Для Саймона это было настоящей победой — а ему сейчас отчаянно была нужна хоть одна победа.

По крайней мере до тех пор, пока они не добрались до самого города — где случаи заражения уже были в разгаре. Саймон только вздохнул. 

«Значит, всё дело было в корабле, да, Геладис?» — подумал он. Другого объяснения просто не оставалось. Он точно знал: если бы никто не вмешался, команда заболела бы, и судно затонуло бы прямо у пирса — здесь.

Он не знал, что это значило, но его в который раз раздражала мысль о том, что лодка — или даже один человек на ней — оказались важнее целого города. Когда капитан объявил, что Морской Серафим покидает порт при первой же возможности, Саймон оказался перед выбором.

Когда корабль уплывёт, портал на следующий уровень уплывёт вместе с ним. Значит, либо он покинет корабль сейчас, либо останется и продолжит путь. Проблема в том, что он не хотел продолжать путь.

Саймону до чертиков надоело метаться с уровня на уровень без внятной цели. Даже если он «прошёл» этот, он не собирался бросать город с десятками тысяч людей только потому, что она в них не нуждается.

Тем не менее он колебался и расспросил экипаж о маршруте. Прежде чем закрыть дверь в прежнюю жизнь, он хотел знать, есть ли шанс вернуться.

— Мы возвращаемся этим путём каждые год-два, — пожал плечами квартирмейстер. — Точно сказать сложно. Всё зависит от цен на вино в Витилае, на рис в… ну и от сезона штормов у Летних островов. Когда вернёмся — никто не знает. Даже капитан не скажет наверняка.

Ответ был туманным, но для Саймона — достаточным. Он сошёл с корабля с бедными пожитками и отправился к внутренней гавани. В Абрезе он уже бывал раньше — правда, тогда прошёл почти год вперёд — так что город знал. Он не стал слоняться по улицам, а сразу направился в нижний храмовый двор, который в будущем станет чем-то вроде госпиталя, — и начал действовать.

В прошлый раз он прибыл, когда основная волна смертей уже схлынула, и город был опустошён. Сейчас всё только начиналось, но благодаря сдержанному распространению здоровых всё ещё было больше, чем больных. Это не могло продлиться вечно.

Местные прозвали болезнь «Плачущей хворью» — из-за гнойных жёлтых язв и из-за того, как больные кричали от боли, умирая. Это была не чёрная смерть, которую он видел в Хураге — и близко не такая смертоносная — но без вмешательства половина города всё равно бы погибла. Хуже всего, что многие смерти были вызваны не самой болезнью, а варварскими методами лечения.

Местные лекари верили, что язвы нужно запаивать — раскалённым железом или жидкой смолой. Как нетрудно догадаться, это редко шло на пользу больному. Но это не мешало лекарям надеяться, что в следующий раз метод сработает. Саймон начал бороться с этими практиками почти сразу.

Никто его не слушал. С какой стати? Он был просто ещё один чужак с акцентом, впаривающий надежду отчаявшимся. Разве что у него действительно была магия.

Саймон был уверен: почти все случаи можно было вылечить питанием и водой. Он приходил к этому выводу снова и снова. Болезнь убивала лишь потому, что уровень здоровья обычного жителя этого мира был ужасающе низок. Это становилось особенно заметно, если сравнивать выживаемость знати и крестьян. И дело было не в «лучших врачах», подумал он с ироничным смешком.

Тем не менее, хотя он и верил, что многим нужен просто покой и забота, он использовал малые слова исцеления щедро в первые недели, чтобы создать себе репутацию одарённого лекаря — как и в прошлый раз. Несколько почти безнадёжных случаев он вытащил с помощью более сильных слов лечения и исцеления. Это было ради эффекта. В целом он не пытался спасти всех. Их было слишком много.

Зато он использовал этот начальный успех, чтобы положить конец практике прижиганий и кровопусканий. Вместо этого сосредоточился на питании и гигиене. Объяснил другим лекарям, что повязки нужно не просто стирать, а вываривать, прежде чем использовать повторно. Так, по одному дню, по одному пациенту, он превратил заброшенный храмовый двор в некое подобие полевого госпиталя.

Это было непривычно для Саймона. На большинстве уровней он жил с мечом в руке и постоянно двигался вперёд. Но на этот раз не было места насилию. День за днём он облегчал страдания — с одеялами, бинтами и похлёбкой. И в какой-то момент он так привык к приторно-сладкому запаху болезни, что спустя пару месяцев уже не чувствовал его вовсе.

И всё же, несмотря на смерть и хаос, он спасал больше, чем кто-либо. И, возможно, восемь из десяти его пациентов в итоге выздоравливали. Только уродливые, потемневшие шрамы от Плачущей болезни напоминали о том, через что они прошли.

Многие из выживших становились медсёстрами в его импровизированном госпитале — ведь после первой победы над болезнью они становились к ней почти невосприимчивыми.

По мере роста его дела Саймон стал финансировать спасение бедных за счёт пожертвований богатых. Те, отчаявшись выжить, сами обращались к нему — и вскоре он стал единственным, кого вызывали, когда заболевал кто-то важный: например, жена старшего сына какого-нибудь знатного рода. Через полгода это происходило так часто, что ему пришлось изобретать лекарства и зелья, которые почти ничего не делали — просто чтобы богачи чувствовали, что получают то, за что платят.

Это, конечно, было иронично. Он столько времени боролся с шарлатанами, торгующими смолой и скальпелями, а теперь сам начал раздавать «змеиное масло» — смесь трав и алкоголя, помогающую заснуть и унять боль. По крайней мере, его снадобья не вредили. А другого способа добыть средства на помощь беднякам у него просто не было. Даже хлеб и похлёбка, если готовить их для десятков людей день за днём, стоили дорого. Потому, когда кто-то выкладывал горсть серебра за пару флаконов подкрашенной воды и прошёптанное малое слово исцеления, Саймон без стыда принимал оплату, напоминая себе, “что именно” эти деньги покрывают.

За всё это время он ни разу не поддался искушению отнять у умирающих их жизненную силу. Это было странно. В прошлый раз он жаждал её, словно наркоман — и ощущение было до жути похожим. А теперь, когда он тратил месяцы и годы своей жизни на то, чтобы помогать другим, он вдруг понял: даже мысли не возникло о том, чтобы пополнить силы таким образом. Почему? Он не знал. Наверное, это была физиологическая аномалия, и тяга просто исчезла между циклами. Но знать это было полезно — вдруг когда-нибудь придётся снова.

Через шесть месяцев его маленький госпиталь переехал в почти пустой склад недалеко от заросшей плющом площади, где он раньше проводил так много времени — всё благодаря купцу, которого он спас, и который завещал это здание перед смертью. И это было кстати: приближалась зима, и штормы с пролива не способствовали выживанию больных.

Саймон не жаловался. Он знал, на что шёл, когда остался здесь. К тому же, из-за ненастья люди меньше выходили из дома — а значит, заражённых было меньше. Во многом он чувствовал: худшее уже позади. Толпы иссякали, и он снова мог проводить время с каждым больным лично, а не перекладывать всё на растущее число учеников.

В один из таких ветреных дней, когда даже четыре стены и прочная крыша не могли полностью защитить от холода, Саймон завёл особенно интересный разговор с умирающим моряком.

— Саймон, да? — прохрипел тот. — Ну конечно, в конце концов меня прикончит кто-то по имени Саймон. Стоило догадаться.

Выглядел он так, будто мог бы прямо сейчас встать и уйти из его лазарета — если бы у него были силы. Но он лишь лежал, понурый и измождённый.

— Странно так говорить врачу, — отозвался Саймон с безразличием. За это время он повидал немало буйных пациентов. Лихорадка делала людей странными, и он давно привык к обвинениям, будто он «убивает» их, а не лечит.

— А что ещё сказать человеку по имени Саймон? — проворчал тот. — У тебя не просто редкое имя. Оно проклято. По-настоящему.

Саймон насторожился и попытался выяснить больше, но моряк вскоре впал в бред. Всё, что он сумел узнать — его зовут Лем, и он с севера. Только спустя несколько дней, когда лихорадка спала и стало ясно, что он выживет, Лем сам поведал правду.

— Прости за то, что сказал раньше, доктор. Просто… я и вправду думал, что ты меня травишь, — с виноватой улыбкой признался он. — Пойми: у нас, у Чёрной реки, твоё имя проклято.

— Да? — отозвался Саймон, притворяясь, будто ему неинтересно. — И почему же?

— Удивительно, что ты не слышал, даже тут, на юге, — сказал моряк, отпив воды. — Саймон Проклятый. Саймон Чёрный. Саймон — Могильный Призрак. Ужасная история. Некромант, что поднял мёртвых и едва не уничтожил весь регион.

— Колдуны действительно приносят немало бед, — холодно согласился Саймон. Он словно бы лениво проверял повязки и температуру, но внутри его буквально кипело: «как история с «Счётчиком Мясника» успела так исказиться?»

Гнев Саймона лишь усилился, когда Лем продолжил рассказ — о «храбром воине Келле», который погиб, сражаясь с «архинекромантом Саймоном», пытавшимся поднять армию мертвецов.
— До сих пор, говорят, иногда находят зомби, — заключил Лем. — Но даже если бы не находили — не думаю, что хоть одна женщина решилась бы дать своему ребёнку это имя.

— Ну, у нас в краях оно не считается злым, — отмахнулся Саймон и ушёл, но твёрдо решил: ему придётся вернуться и завершить тот уровень.
Он не допустит, чтобы Келл остался в памяти как герой, после всего, что он наделал.