Последствия

Саймон привёз в мешке доказательство их победы — обезглавленные головы гоблинов, ещё пахнущие дымом и смертью. Перед бароном он пересказал свою историю, почти не отходя от правды. Он описал, как наследник рода, Грегор, с боевым кличем бросился в самую гущу врагов, рассекая зелёные туши своим мечом, будто справлялся с заурядной тренировкой, а не с настоящей битвой. Барон, улыбаясь с мрачным восторгом, в шутку — или нет — пообещал, что одну из голов велит отлить в бронзе и водрузить на стену своего кабинета. К счастью, его жена, леди Арис, сумела отговорить супруга от столь сомнительного трофея. Но Саймона всё же пригласили на пир — в честь открытия рудника и победы Грегора. Там, вино лилось рекой, а барон, основательно захмелев, вновь пересказывал свой любимый рассказ.

— И вот они! — гремел он, привлекая внимание собравшихся, словно те ещё не слышали этой истории десятки раз. — Окружённые, словно в самом пекле, этими проклятыми гоблинами! И тогда мой старший сын, богами клянусь, с криком бросается в бой, словно сам Громовержец в смертный час!

Саймон с трудом сдерживал улыбку и провёл вполне приятный вечер, рассеянно отвечая на глупые вопросы ещё более глупых людей. Людей, что по какой-то причине считались важнее его. Он попробовал немало хорошего вина и решил, что не позволит этим пустым разговорам тревожить себя. Ему хватило тревог за последнее время. Следующие дни он посвятил более полезным занятиям — или, по крайней мере, пытался. Хотя в глубине души продолжал упрекать себя за то, что позволил дурным снам так его взволновать.

В конце концов, это были всего лишь пятеро гоблинов, а не армия из подземных городов. Он был уверен в этом… до тех пор, пока спустя несколько дней не перекинулся парой слов с одним из рабочих, занятых обрушением шахтных туннелей. Тех самых, через которые гоблины могли бы вновь выбраться на свет. Оказалось, что за завалами нашли ещё добрую сотню этих тварей, задохнувшихся в дыму. Саймон только кивнул, изображая, будто с самого начала ожидал подобного. Но в душе он гадал, делает ли эта новость его более или менее сумасшедшим? И были ли те сны... чем-то большим, чем просто кошмарами?

Барон сдержал слово: предоставил Саймону коттедж неподалёку от поместья, да ещё и на неопределённый срок. Правда, с оговоркой — он должен быть готов служить семье барона по мере их прихоти. Саймон не возражал. Хотя, узнав, что ради него выселили целую семью арендаторов, ощутил неприятное чувство вины. Но, кажется, никого больше это не волновало, а потому он тоже вскоре перестал об этом думать. Он сосредоточился на другом: на том, как снова научиться жить... нормальной жизнью.

Каждый вечер он тратил несколько медяков на еду и питьё в местной таверне. Не потому, что был охоч до чужого общества, а потому что совершенно не умел готовить на открытом огне. Сварить похлёбку в котле — одно дело. Но следить за огнём, поддерживать нужную температуру, возиться с травами — мучение, не стоящее затраченного времени. Он пробовал, конечно. Просто чтобы доказать себе, что может. Но после нескольких попыток предпочёл оставить это и стать завсегдатаем таверны. В играх, к которым он привык, всё было проще: подобрать ингредиенты, нажать пару кнопок — и готово, перед тобой дымится вкусный ужин или сверкают новые доспехи.

Он целую неделю возился с выделкой шкуры, прежде чем сдался. Это оказалось не только трудоёмким, но и отвратительным процессом. Использовать мозги существа для выделки... да, он читал об этом, но одно дело знать, другое — попробовать самому. Чем глубже он погружался в премудрости крестьянского быта, тем более тошнотворным казался ему весь этот мир. Ночные горшки, гниющая еда, полное отсутствие врачей... Всё это делало существование безрадостным. И всё же Саймону было проще — его золото избавляло его от необходимости гнуть спину в поле день за днём, как прочих крестьян.

Он часто выходил на тренировочную площадку, спаррингуя с сыновьями барона, сражаясь деревянными мечами, так как другого оружия в этих поединках не полагалось. Он заметил: если не держать себя в движении, то мог впасть в оцепенение. И тогда, словно забывая о мире, застревал в своих мыслях, будто снова превращался в статую. Один раз он стоял так долго и неподвижно, что птица села ему на плечо, как на изваяние. Он даже не сразу понял, что произошло. И выход из этого состояния требовал усилий, особенно когда воспоминания о прошлом и вина за былые ошибки начинали разъедать его изнутри. За каждую ловушку Геладис, за каждый неверный шаг он продолжал корить себя.

Фехтование стало для него спасением. Он тренировался с мальчишками, а порой и с солдатами из стражи. Младший сын барона был искуснее его — по крайней мере, технически. У юноши был опыт обучения у настоящих мастеров, он знал замысловатые финты и хитрые приёмы. Однако, несмотря на это, победа редко доставалась ему. Саймон был сильнее, выносливее. А главное — он знал, как бьют по-настоящему. Его опыт в реальных боях был глубже, чем у любого из тех, кто выходил с ним на поединок. Он видел слабые места, мгновения промедления, которые стоили жизни в настоящем бою. И именно это делало его опасным даже с деревянным мечом в руках.

Тем не менее, когда Саймону приходилось сражаться с стражниками его возраста или старше, он мог лишь удерживать их напор. Он всё ещё превосходил их в умении — в этом не было сомнений. Но для них эта борьба давно стала чем-то вроде игры, привычной с тех самых пор, как они впервые взяли в руки деревянные тренировочные мечи. Как ни тяжело было в этом признаться, Саймону требовалось время — много времени — чтобы снова достичь того превосходства, при котором он мог бы легко одолеть их одного за другим. Именно так, как он всегда считал правильным.

Прошли недели в этой тихой, почти умиротворяющей рутине. Жизнь шла своим чередом: утро начиналось с тренировок, к полудню становилось слишком жарко, чтобы носить доспехи, а к вечеру возвращалась ленивость. Всё изменилось в одночасье. Весть о смерти короля разорвала эту покойную ткань дней, словно клинок по шёлку. Саймон лелеял слабую надежду, что останется в стороне от любых сражений, которые могли последовать за этим событием. Но надежда была тщетна.

Спустя всего несколько дней после того, как траурное знамя было поднято над крепостью, в баронские земли прибыли всадники. Один за другим, с разницей лишь в несколько часов, они принесли новости — требования присяги новому королю. Только вот... оба претендента называли себя законными правителями. Первый, от имени сына покойного короля, наследника по крови. Второй — от имени герцога Вестерфолла, брата короля, которому судьба, казалось, улыбалась чаще.

Барон Корвин, всегда уверенный и твёрдый в решениях, на этот раз колебался.

— Как думаешь, что мне делать? — спросил он Саймона однажды вечером, глядя куда-то мимо него, в сумеречные дали.

Саймон едва сдержал гримасу. Его совет в таких делах значил немного, и он это прекрасно понимал. Тем не менее, он озвучил то, что давно уже перешёптывались в трактирах и на рынках: герцог Вестерфолл был фаворитом. Народ верил в его силу, даже если закон был на стороне юного принца.

— Ты полагаешь, мне следует склониться перед герцогом? — переспросил барон, медленно, будто пробуя эти слова на вкус. — Даже если я соберу под знамена каждого, кто способен держать оружие, — продолжил он после паузы, — едва ли наберу сотню человек.

— Это не моё решение, милорд, — тихо ответил Саймон.

Честно говоря, сама мысль о подобной ответственности его пугала. Он не хотел становиться частью этой борьбы за корону, не хотел решать судьбы других. Всё, что он знал наверняка, — ему придётся оставить свою тихую жизнь и идти на юг. Уйти подальше от грядущей бури, прежде чем барон сделает свой выбор и присягнёт герцогу.

Таков был его план… до того дня, когда Грегор, юный оруженосец, заговорил с ним после очередной тренировки на стрельбище. Саймон, как всегда, показал себя с луком из рук вон плохо и вскоре просто стоял в стороне, наблюдая за точными выстрелами парня. Тот вдруг нарушил молчание:

— Отец говорит, ты скоро уедешь. Ты... и все, кто может продать меч за пару монет.

Саймон усмехнулся, но без веселья.

— Правда? Ну, это для меня новость. За кого же я стану сражаться?

Грегор посмотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых плескался страх.

— Значит… ты останешься? Поможешь нам, когда начнётся беда?

— Сейчас мне здесь вполне комфортно, — начал было Саймон, не желая давать ложных надежд, — так что у меня не было планов… — его слова оборвались. Мальчик шагнул вперёд и обнял его, крепко и неловко, как делают это те, кто не привык к таким жестам.

Саймон застыл. Он позволил себе замереть в этом моменте, коротком и болезненно-тёплом, словно проблеск света после долгой зимы одиночества. Но потом аккуратно, почти неуверенно, отстранил юношу.

— Лейпцен далеко отсюда, Грегор. Думаю, нам не о чем беспокоиться… по крайней мере, еще долгое время.

Но он ошибался.

Мир, с трудом державшийся на хрупких подпорках порядка, вскоре рассыпался в прах. Еще не прошло и нескольких недель, как начали доноситься тревожные слухи — шепот о битвах и грабительских набегах в соседних феодах, которые становились все ближе с каждым днем. Слани продержался лишь немного дольше. Несколько драгоценных дней покоя, прежде чем тьма догнала и его.

И хотя большая часть жителей деревни успела бежать в поместье барона до того, как появились солдаты, Саймон все равно слышал их крики. Ночью, стоя на вершине холма, он наблюдал, как дома вспыхивали один за другим, как кто-то поджигал их с холодной методичностью палача. Среди этих домов был и его собственный — тот самый, который он когда-то называл домом, не имея причин сомневаться, что он всегда будет его.

Поместье барона возвышалось над долиной, просторное, с широким закрытым двором, способным вместить сотни людей. Но, как бы ни был велик этот дом, он не был крепостью. Его стены не предназначались для войны, и Саймон знал это. Нравилось это или нет, но ему придется сражаться.

Он сжал рукоять меча крепче, чувствуя, как кровь отливает от пальцев, делая хват мертвой хваткой. Почему-то мысль о бою с настоящими солдатами не казалась ему такой же захватывающей, как стычки с гоблинами в прошлом. Это была иная война. Не из-за того, что эти люди были опытнее или опаснее, чем те, с кем он когда-то сражался. Нет. Все дело было в плаче. В детях, что прижимались друг к другу в глубине двора, их слезы капали на камни, словно крошечные капли дождя перед бурей. Саймон слышал этот плач даже сейчас, стоя у ворот, чувствуя, как они дрожат под ударами топоров захватчиков.

Барон, с лицом, побелевшим от тревоги, отправил гонца к осаждающим с предложением сложить оружие. Саймон, стоя в тени под развевающимся стягом, знал, чем закончится эта отчаянная попытка. Он знал это задолго до того, как голову мальчишки, всё ещё с застывшим выражением неверия на мертвых глазах, перебросили через ворота, чтобы она с глухим стуком покатилась по выжженному двору.

Этим людям не нужна была победа. Им был нужен пример. Кровавый, беспощадный урок, чтобы страхом сковать сердца других лордов региона. Они хотели гору тел и море крови, хотели, чтобы сам воздух провонял смертью.

Саймон не знал, что подумают об этом мужчины рядом с ним. Придаст ли это им храбрости или, напротив, сломит волю? Он никогда не умел толком разбираться в людях, особенно когда дело касалось чувств. Потому и молчал, напряжённо следя за врагом по ту сторону стен, терпеливо ожидая своего часа. В конце концов, он был, пожалуй, единственным из всех здесь, кто не боялся смерти. Это давало ему возможность сражаться так, как не мог никто другой.

Они держались. Час, может, два. Несколько стрелков на крыше выпускали стрелы, заставляя врагов падать в траву. На земле смельчаки тушили пожары, которые враги пытались разжечь, метая горшки с горючим и факелы. Но этих усилий было недостаточно. В какой-то миг затянутое, вязкое ожидание разом сменилось бурей. Ворота, казалось, сами распахнулись внутрь, будто подчиняясь чудовищной силе, и чужаки хлынули в поместье, как вода, прорвавшая плотину.

Никто не побежал.

И для Саймона это было наивысшей похвалой этим людям. Они стояли до конца — стиснув зубы, крепко сжимая копья и мечи. Большинство из них были простыми крестьянами, которых враги наверняка считали лёгкой добычей. Те ожидали увидеть толпу испуганных людей, готовых сдаться или бежать. Но вместо этого столкнулись с отчаянными воинами.

Первый, кто кинулся на Саймона, пожалел об этом почти сразу. Он был высок и силён, черноволос, с топором в обеих руках, но Саймон поймал его удар и коротко, с отработанной хладнокровием жестокостью, проломил ему нос, прежде чем ударить в живот и отбросить в сторону. Не задерживаясь, он шагнул к следующему врагу.

Дальше всё утонуло в хаосе. Бой превратился в кровавую свалку. Саймон больше получил ран от тех, кто бил его в спину, чем от тех, кто осмелился выйти с ним лицом к лицу. Он начал понимать: они проигрывали. Он шагнул в сторону, вырвав себя из пекла сражения, и прошептал сквозь сбитые губы древние слова, от которых воздух будто задрожал:

«Äű͛f̃v̕ảrú͝m͋ ́Ḣja̋k̀ḱ».

Его мышцы будто налились расплавленным свинцом. Порезы затянулись. Мясо и жилы, что болели после долгих часов боя, снова слушались его воли. И всё же он чувствовал: этого надолго не хватит. Последние месяцы он тренировал тело, гоняя себя до предела, но износ брал своё. А врагов становилось всё больше. Десять минут назад их можно было сдержать, теперь они захлёстывали защитников, как морская пена затапливает песок.

Саймон оказался в самом центре этого шторма. Измотанный, окружённый, он всё ещё хранил последний козырь. Он вытянул руку, ладонью к нападавшим, и выкрикнул новое заклинание, вложив в него всю ярость и желание жить:

«Gḛ͘rͅvͅu̎uḻ ̍M͒e̎iͅrè̾n!»

Мир содрогнулся от жара. Ослепительно-белое пламя рвануло наружу, охватив пространство между ним и воротами. Те, кто оказался ближе всех, даже не закричали — они просто исчезли в буре огня. Их обугленные тела заслонили на миг следующих, но волна полыхающей смерти разнеслась шире, накрыв почти всех врагов перед ним.

Их строй рассыпался. Паника охватила тех, кто ещё секунду назад рвался вперёд. Они отступали, крича и сбивая друг друга с ног.

Саймон пытался насладиться этим мгновением, но заклинание вытянуло из него последние силы. Мир затуманился, ноги подкосились. Он едва не рухнул, но удержался, опираясь на меч.

— Хорошо, парни! — выкрикнул он, срывая голос, указывая вперёд. — Мы их прогнали! Осталось совсем немного!

Но договорить он не успел. Острая боль пронзила спину. Он почувствовал, как лезвие скользит меж рёбер. Ещё одно — в бок. Он захрипел, кровь наполнила рот.

— Колдовство! — закричал кто-то за его спиной.

— Он колдун! — подхватил другой голос.

Саймон хотел бы избежать такой реакции. Он не стал бы винить их за то, что они сделали. Он развернулся, падая спиной на землю, и в последний раз поднял взгляд к небу. Улыбнулся.

Грегор стоял неподалёку, его меч был чист. Живой. Целый.

По крайней мере, он завёл здесь друга.

Этой мысли хватило, чтобы угасающее сознание Саймона спокойно погрузилось в темноту.