Хуже смерти

Саймон не колебался ни секунды. Пальцы, дрожащие от напряжения, сложились в знакомые жесты, и исцеляющая магия дважды окутала его тело мягким светом. Оба раза заклинание послушно затянуло раны, оставив лишь тонкие, темные шрамы на предплечье. Он знал: на затылке, куда доставала клыками мертвая тварь, дела обстояли не лучше. Там, где кожа уже срослась, под ней что-то продолжало жить. Гнить. Пульсировать ядом.

Темная магия. Он чувствовал её движение — липкое, вязкое, медленно заполняющее вены, как затхлая вода заброшенного колодца. И, хуже всего, у него не было подходящего заклинания, чтобы изгнать болезнь… или проклятие… или что бы это ни было.

— Это... совсем не хорошо, — хрипло пробормотал он себе под нос. Глаза его задержались на теле девушки, что лежала неподвижно, почти красиво, на каменном полу. Её мертвые черты казались мирными. В его ладони уже поселился холод, а по спине поднималась волна лихорадочного жара, постепенно затуманивая мысли. Саймон смотрел на неё и знал — он видел достаточно фильмов, чтобы понять, что будет дальше.

— Со мной всё будет в порядке, — проговорил он, скорее на автомате, чем веря собственным словам. — Я возвращаюсь. Каждый раз, когда умираю.

Это было правдой. Каждый раз, когда смерть уносила его, он возрождался — целый, невредимый. И всё же на этот раз его не отпускало то же глухое, липкое чувство, которое впервые охватило его, когда рыцарь-скелет протянул руку к его душе. Он содрогнулся. Он знал, что времени почти не осталось.

Ноги, словно налитые свинцом, повиновались с трудом, но Саймон заставил себя подняться по лестнице. У него не было ни времени, ни сил, чтобы соорудить магическую петлю, которая бы сломала ему шею. И уж тем более, он сомневался, что сможет набраться решимости, чтобы размозжить себе голову о стену. Но вот что он мог сделать — броситься вниз, на улицу, с такой силой, чтобы разбить позвоночник о булыжники. Это, возможно, избавит его от участи, что поджидала.

— Это просто предосторожность, — повторил он себе, вбивая в мозг эту мысль, пока карабкался наверх. Но тело предавало его: движения становились медленнее, пальцы цеплялись за перила, как у умирающего. На втором пролёте он уже хромал, с трудом перетаскивая ноги. Паника охватила его, пронзая грудь, будто клинком. Слишком быстро. Слишком рано. Почему Бренна держалась часами, а то и днями, оставаясь собой, а он сыпался на глазах? Самый простой ответ оказался самым страшным: место укуса. У неё — рука. У него — почти у основания черепа, слишком близко к мозгу.

Он бы ударил себя за глупость, если бы мог. Он позволил себе отвлечься её телом, забыл об осторожности, проглядел очевидное. Упреки могли подождать. Если у него вообще будет это "потом".

Ему удалось дотащиться до окна. Мир за ним плыл и расплывался, словно картинка на промокшей бумаге. Ни силы, ни координации для нормального прыжка у него уже не осталось. Всё, на что он был способен, — шагнуть в пустоту, рухнуть, цепляясь за черепичную крышу, и, разодрав кожу в кровь, соскользнуть вниз. Полет завершился глухим ударом — его встретила улица тремя этажами ниже.

Или, точнее, встреча с ней смягчилась полудюжиной зомби.

Последние секунды его жизни разрывались на истерзанных криках, заглушаемых хрустом зубов и звуками рвущейся плоти. Потом всё закончилось. Внезапно. Резко.

Твари просто потеряли к нему интерес и поплелись прочь, в поисках следующей жертвы. Саймон моргнул. Это было странно. Он всё ещё мог видеть. Он думал, что смерть заберет его быстро. Может, он просто истекает кровью, медленно погружаясь в небытие?

Но когда он попытался пошевелиться, понял — он больше не управлял своим телом.

Паника захлестнула его с новой силой. Он был в ловушке. Его руки, его ноги двигались без него. Он пытался остановить их, вернуть себе контроль… и ничего. Будто его разум оторвали от привычной оболочки, оставив только зрителя в театре чужой воли. Это было не просто дезориентацией — это было мучением. В нем поселилось ощущение, будто кто-то надел его, как грязную перчатку, и теперь управлял им, как марионеткой.

Но движение не прекращалось. Как и боль. Сломанные ребра, укусы, содранная кожа — всё отзывалось тупой, но настойчивой болью. Этого, однако, было недостаточно, чтобы остановить его. Как и голод. Он рос. Постепенно, неумолимо.

Весь этот день Саймон был только усталым и напуганным. Он пил. Он не ел. Но не чувствовал голода. До сих пор.

Теперь же это чувство разрослось в нечто ужасное. Он был опустошен, изнутри всё выло и стонало, требуя пищи. Всё стало ещё хуже, когда он уловил запах. Прекрасный запах. Где-то впереди, за развалинами, пряталась добыча. Живое, теплое существо. Рот наполнился слюной, тело рванулось вперёд, и он не мог это остановить.

Ему было омерзительно, он чувствовал себя нечистым, запятнанным. Но даже это отвращение не могло заглушить голод. Он был всепоглощающим, он вытеснял мысли, стирал волю. Всё, что он мог — смотреть, чувствовать, страдать. И с каждым часом этого скитания в бесконечной толпе разлагающихся тел, что шаркали к новым целям, он чувствовал, как сходит с ума внутри собственного мертвого тела.

Дни прошли в вечном скитании. Стон. Столкновение с дверями. Пустые глаза, что ничего не видят. Но однажды он снова ел. Человек, слабый и истощенный, упал с крыши. Саймон и остальные зомби набросились на него, впиваясь зубами в его плоть. Это был самый ужасный миг в его жизни. Не только из-за того, что он сделал. А из-за того, что в этот момент он снова стал собой.

Он понял, что происходит. Понял и ничего не мог изменить. Теплая, соленая кровь на языке… медный привкус… И его разум закричал. Кричал, но тело продолжало. Что-то сломалось внутри. Окончательно.

А потом он увидел, как мужчина, которого он помог убить, поднялся на ноги. Медленно, как марионетка, и, не мигая, двинулся к крыше. Туда, где в панике плакала женщина. Та, кого он любил.

Саймон хотел бы заплакать вместе с ней. Но вместо этого он уже тянулся вперёд, к новой жертве. Новому источнику жизни. Единственным утешением был всё тот же голод. Он затапливал всё: боль, отвращение, жалость к себе. Саймон не мог больше думать. Он мог только жрать.

В конце концов, внутри городских стен не осталось ни единой живой души. Мертвый город дышал тишиной, нарушаемой лишь скрежетом гнилых когтей, что неделями царапали ворота и кирпичи в безуспешной попытке вырваться наружу. Они чувствовали жизнь — далёкую, но ощутимую — и жаждали её с той же неотвратимостью, с какой пламя ищет топливо. Так бы и остались они пленниками своих каменных стен, если бы несколько отважных, но наивных искателей приключений не решили распахнуть створки ворот. Ради славы. Ради великого подвига. Ради уничтожения зла, что зрело за этими стенами.

Их усилия обернулись катастрофой.

Они сражались доблестно, положив сотни мертвецов, прежде чем один за другим пали под натиском безжалостной орды. Но среди них не было Саймона. Он остался стоять — или, скорее, стоять после. Он был свидетелем их конца, видел, как последнего из них поглотила волна смерти. И хотя он не чувствовал вины за их гибель — он не был тем, кто лишил их жизни — он всё же был выпущен наружу. Вместе с сотнями других, таких же, как он. Таких же, каким он стал.

Орда растеклась по земле, как пролитое масло, густое и смертоносное. Они шли медленно, но неотвратимо, оставляя после себя пустоши, залитые кровью. Саймон вскоре стал всего лишь одной из десятков слюнявых пастей, пожирающих всё на пути. Их численность редела в каждой деревне и на каждой ферме, где им давали бой, но всякий раз падение одних влекло за собой подъём других: их жертвы вставали, пополняя ряды нежити. И вскоре сила их стала большей, чем была прежде.

Они были чумой. И Саймон — её неотъемлемая часть.

Города пали. Некоторые — в считаные часы, другие — в муках, растянутых на дни. Но все они пали. А Саймон, пленник голода и стыда, блуждал в этом бесконечном кошмаре. Его тело совершало невыразимые зверства, и хотя он знал: это был не он, — всё равно убивал. Каждого, кто был слишком медлителен, чтобы убежать. Каждого, кого он мог достать своими разлагающимися руками.

Прошли месяцы. Саймон стал живым кладбищем своих ран. Стрелы и арбалетные болты, застрявшие в костях и сухожилиях, глубокие порезы, из которых давно вытекла кровь, раздробленные кости. Он так долго носил меч в брюхе, что его гниющее тело просто вытолкнуло клинок наружу. Боль сначала была постоянной, всепоглощающей. Но со временем начала угасать. Мясо разлагалось, нервы умирали, и он перестал чувствовать хоть что-то. Это была новая форма ужаса. Но по крайней мере — без боли.

Одного, однако, он не потерял. Голод. Ненасытный, всепоглощающий голод, который ничто не могло утолить.

Саймон был благодарен лишь за то, что не видел самого себя. Лишь руки, порой ноги, попадались ему на глаза, и этого было достаточно, чтобы внушить ужас даже его закаленному сознанию. В те редкие моменты, когда он приходил в себя после очередной охоты, он смотрел на них... и сердце его сжималось от отчаяния. Но он не мог позволить себе утонуть в этой бездне. Он не имел на это права. Каждый новый день приносил с собой еще более страшные вещи, и его разум медленно, но верно трескался, как гнилая балка под давлением.

И вот однажды на их пути встала настоящая армия. Маги, чародеи, рыцари в непробиваемых латах, плотные ряды пехоты с алебардами. Если бы у него остались глаза, Саймон, быть может, заплакал бы. Он видел их, как сквозь плотный туман, различая лишь неясные контуры, словно ауры, окружавшие их тела. Но этого хватило, чтобы понять: эти люди смогут его уничтожить.

Он молил об этом. Молил без слов, без мысли — всей оставшейся тенью себя. Но орда была уже слишком велика, чтобы их уничтожить. Люди отступили за крепостные стены, поливая мертвецов стрелами и заклятьями с безопасного расстояния.

И снова Саймону пришлось ждать. Долгие недели. Он брёл под стенами, чувствуя, как новые стрелы вонзаются в его плоть, разрывают мышцы, дробят кости. Но ни одна из них не пронзила голову. Он продолжал ходить, продолжал чувствовать. Голод. Пустоту.

Пока, наконец, не пришел огонь.

Это было магическое пламя — он узнал его, даже спустя столько времени. Оно охватило его, не принося боли, лишь жар. А затем началась пытка. Его череп вспоминал, что такое боль. Его тело сгорало заживо, и разум Саймона, и без того изломанный, разлетелся вдребезги от ужаса и мучений. Но сквозь весь этот кошмар он знал: это конец. И когда пламя, наконец, поглотило его, Саймон погрузился в сладкую тьму. Впервые за всё это время он надеялся, что всё окончено.

Что не будет никакого ада. Никакого возрождения. Ничего. Только забвение.

Но когда он снова открыл глаза, его встретили знакомые грубые стены хижины. Раньше, пробуждаясь здесь, он чувствовал ярость. Чувствовал себя обманутым, преданным, игрушкой в руках чего-то бесконечно злобного. Иногда его душил страх. Но вот чего он ещё никогда не чувствовал прежде — это Проклятие.