Интермеццо

Тьма приходила и уходила для Саймона, как приливы в мертвом море, но он давно уже утратил способность различать, сколько длился каждый новый цикл. Иногда ему казалось, что минули целые столетия, прежде чем скупой свет возвращался к нему. Но каждый раз, когда чернота расступалась, открывая унылый пейзаж пустыни, сердце его сжималось от ужаса.

В такие моменты он обнаруживал себя погребённым в абсолютной тьме, где время переставало иметь значение, а единственным его спутником была тупая, неизбывная боль. Потом, внезапно, слепящий свет вновь разрывал мрак, и он снова смотрел на мир с той же неподвижной точки — на зыбучие пески у подножия древних развалин. Иногда это продолжалось днями, иногда неделями, прежде чем очередной песчаный шторм вновь погружал его в бездну.

В тот первый раз, когда после, казалось бы, бесконечной тьмы его взгляду снова открылся выжженный горизонт, Саймон, вопреки всему, почти заплакал бы от облегчения… если бы мог. Он даже поблагодарил Геладис — богиню, в существование которой уже давно разуверился, — за этот дар, каким бы горьким он ни был.

Но плакать он не мог. Ему оставалось только фиксировать взгляд на небесах, высматривая звёзды, вонзая каждую из них в память, словно острые гвозди, клянясь, что больше никогда не примет их холодный свет как нечто должное. Он пытался запомнить их расположение, линии и углы, как картограф, стремящийся начертить карту рая. Но время стирало даже самые яркие очертания. После недель или месяцев в темноте звёзды ускользали из его памяти, будто бы никогда и не существовали.

Редкие перемены нарушали этот монотонный кошмар. Иногда что-то происходило: в те годы, что прошли с момента его превращения в живую статую, скука стала его постоянной спутницей. Василиск порой возвращался и, с ленивой жестокостью, отрывал ещё часть его плоти, прежде чем снова исчезнуть. И тогда в Саймоне теплилась надежда — мимолётная, но ядовитая. Может быть, он наконец освободится от этого существования? Но существо так и не добралось до его головы. И он продолжал быть всего лишь сознанием, беспомощно прикованным к черепу.

Дважды он видел караваны. Торговцы, едва различимые на горизонте, обходили место его заточения стороной, ведомые страхом или мудростью. Один раз он стал свидетелем, как группа воинов отправилась в руины, ведомая, вероятно, храбростью или безрассудством. Они шли убить ту тварь, что сделала с ним это. Он хотел предупредить их, хотел окликнуть, закричать, умолять — но не мог. Осталась только тишина. И из-за угла своего взора он так и не узнал, были ли они успешны.

Часть его молила, чтобы они пали. Тогда, возможно, василиск вернулся бы и наконец закончил начатое. Но другая, большая часть его души, требовала мести. Он жаждал, чтобы чудовище умерло, как умерли все те воины, чьи кости обелены солнцем и песком, разбросанные вокруг древнего города.

Каждый период тьмы, что ему пришлось пережить, казалось, тянулся бесконечно, но в конце концов заканчивался. Однако однажды Саймон погрузился так глубоко в удушающий песок, что больше не увидел поверхности. По ощущениям, прошли недели, может быть, месяцы. Что-то изменилось. Его мысли начали притупляться. Он чувствовал, как его разум медленно вязнет, замирает, застывает.

Это было новым видом ужаса. Не страх перед темнотой. Не страх перед одиночеством. Это был голод. Пустота, разрушавшая сознание, как когда-то разрушала его тело. То же чувство он испытал, будучи зомби, когда разум таял, уступая место чистому инстинкту. Теперь же он боролся изо всех сил, вцепляясь в обрывки мыслей, чтобы не позволить себе умереть окончательно.

Он вспоминал всё, что знал, каждую крупицу себя. Он развлекал себя воспоминаниями о любимых играх, представлял, как исправляет неточные анимации мечей, делая их более реалистичными, теперь, когда он знал, как должны двигаться бойцы. Он воображал, как его любимые стримеры наблюдают за ним, как их шутки звучат глупо и пусто на фоне той затянувшейся сцены, в которую обратился его собственный игровой процесс.

Он придумал третью часть своей любимой серии — Меч Славы. В уме своем он соткал ее из собственных кошмаров и воспоминаний, воздвигнув уровни один за другим, словно безумный архитектор, шаг за шагом углубляясь в Яму. Это была не просто игра. Это была реконструкция его падения во тьму. На этот раз — с логикой, продуманными механиками, исчерпывающей статистикой и способностями, но... с той же самой целью. Он снова пытался добраться до девяносто девятого уровня, чтобы, наконец, поставить Геладис на место.

И все же, несмотря на то, что это была его собственная игра, где он мог устанавливать правила, он так и не сумел достичь дна. Он не знал, в чем причина: то ли он не мог представить бездну, глубину которой стоило бы постичь, то ли не мог представить себя тем, кто одержит победу. Так или иначе, он застревал на сорок третьем уровне, где пламя огромного дракона поглощало его снова и снова. И каждый раз, в конце концов, он терял интерес и бросал попытки.

Тогда он переключился на другие занятия. Превратил простую хижину на первом уровне в сложную ферму, следя за урожаем и разводя животных. Он вычистил долину до последнего камня, изгнал гоблинов, обустроил поселение так, что его можно было назвать идеальным... и вновь остался наедине со скукой. Время в тьме текло иначе, теряя свои очертания. Возможно, прошли годы. Возможно, столетия. Он не знал. Только чувствовал, как разум медленно оседает в забвении. Иногда он начинал забывать слова. Монолог в голове истончался, как тонкая нить, грозясь оборваться в любой миг.

Человеческий ум — вещь хрупкая. Люди не созданы для одиночества. Они слабеют в одиночных камерах. Сходят с ума, заточённые на безлюдных островах. А то, что переживал он, было хуже всего, что можно вообразить. И всё это — в полной, удушающей темноте.

Когда он в очередной раз ощутил, как истощение и апатия расползаются по его мыслям, он внезапно вспомнил голос своего скаутмастера. Это было ещё в ту пору, когда он не научился ненавидеть людей.

— Если потеряешь сознание в снегах и уснёшь, — говорил тот тогда, — то больше никогда не проснёшься.

Снега здесь не было. Лишь песок и вечная, слепая тьма. Но это не имело значения. Если он сдастся сейчас, он исчезнет. Навсегда. Эта мысль, простая, как удар хлыста, заставила его вынырнуть из оцепенения. Он внезапно понял: да, смерти здесь нет. Но есть забвение. Он уже чувствовал, как она крадётся к нему, как тьма на краю поля зрения.

Этот страх стал его топливом. Он из последних сил заставил себя двигаться — не телом, которое он давно уже не чувствовал, а разумом. Он перевернул наизнанку всё, что у него осталось, как человек, раздирающий пустой кошелёк в надежде найти забытую монету. Может, монстр когда-нибудь вернётся. Может, добьёт его. Тогда он освободится. Эта надежда стала якорем, к которому он цеплялся с ожесточённым упрямством. Он сам не верил в неё, но делал вид, что верит. Потому что иначе — всё.

И он погрузил себя в безумие. Пустил в свой разум рекламные ролики, раздражающие джинглы, сцены из боёв аниме. Он, словно дальнобойщик, выжимающий последние силы из своего истощённого тела, когда закончилось топливо, а впереди ещё сотни километров пути, вцепился в эти образы, перебирая их снова и снова.

Он вспоминал телерекламу, разбирал на части надоедливые песенки, которые в прежние времена ненавидел. Пытался вспомнить самое длинное аниме, какое только мог, и просматривал его у себя в голове по сцене за раз. А затем, когда закончил, засел за старые мультики, переплетая их с персонажами видеоигр и анимаций, создавая целый паноптикум, целый балаган у себя в сознании.Но это не имело значения.

Всё, что по-настоящему имело значение, — это то, что он вынуждал свой дух продолжать существовать, держал его в движении, не позволяя угаснуть.

Он был здесь так долго, что начал верить: он действительно попал в подземный мир. Смерть пряталась где-то рядом, во тьме, за пределами круга, который освещало его израненное воображение. И только этот хрупкий свет удерживал её на расстоянии.

Именно в этот бесконечный, вязкий миг, когда надежда уже казалась миражом, беззвучно, без всякого предупреждения, две руки протянулись к нему сверху. Тёплые, уверенные пальцы сомкнулись на его запястьях и с неожиданной лёгкостью вытащили его из вечной ночи, в которой он пребывал, в слепящий, почти болезненный свет дня.

Он хотел моргнуть, ослеплённый резкой переменой. Мир вспыхнул красками, обжигая глаза: настолько давно он не видел ничего, кроме беспросветной тьмы. Только когда незнакомец осторожно повернул его голову, Саймон разглядел — это были изящные, почти хрупкие женские руки. И в следующее мгновение, скользнув взглядом вверх по тонким запястьям, он увидел лицо той, кому они принадлежали. Геладис.

Этого не могло быть. Это было слишком неправдоподобно, чтобы быть реальным. Умом он понимал: вероятно, сошёл с ума окончательно, и теперь его ждали лишь галлюцинации перед концом. Но если это была иллюзия, то она была совершенна. Он ощущал ветер на лице, чувствовал тяжесть собственного тела и видел мир с такой чёткостью, что его измученное воображение вряд ли смогло бы создать нечто подобное.

Геладис осторожно уложила его голову на низкую каменную стену, затем села рядом, чуть в стороне, давая ему возможность смотреть на горизонт. Перед ними раскинулся закат — величественный, переливающийся тысячами тончайших оттенков. Он знал красный, помнил жёлтый и синий, но здесь, между этими цветами, была целая бесконечная вселенная оранжевых и пурпурных, тёплых и холодных всполохов, живущих и умирающих каждую секунду. Он забыл, как прекрасен может быть мир.

Он не слышал, о чём она говорила. Слова скользили мимо, как ветер. Всё внимание его было поглощено этим небом — первым закатом, который он видел за столько лет… а может быть, и за всю жизнь.

С усилием, как пловец, выныривающий из глубины, он заставил себя оторваться от этого созерцания и вникнуть в её голос. Её голос был мягким, почти равнодушным, будто она комментировала что-то далёкое, не имеющее к нему отношения.

— …ты помнишь, как я говорила, что только одна душа из двадцати проходит дальше десятого уровня? — спокойно произнесла она, глядя вместе с ним на остывающее солнце. — Ну, только одна из ста проходит дальше двадцатого. Того, на котором ты сейчас застрял.

Саймон замер. Он пытался вспомнить: знал ли он, что был на двадцатом уровне? Или она сказала это впервые? Впрочем, какая разница.

— Конечно, тебе всё равно придётся убить василиска, чтобы идти дальше, — продолжила Геладис с лёгкой усмешкой, почти лениво. — Но я люблю возвращаться сюда каждые сто лет или около того. Помогаю тем, кто застрял. Слишком много вас тут погибает, если совсем никого не вытаскивать. Это кажется… справедливым.

Она вздохнула, положив руки на колени, и на короткий миг её взгляд стал задумчивым, почти усталым.

— Хотя, возможно, после всего этого времени в собственной голове, в тебе уже ничего не осталось, что стоило бы спасать… — Она прищурилась, скользнув по нему взглядом. — Посмотрим, не так ли?

Он хотел кричать. Хотел наброситься на неё с упрёками, с вопросами, с яростью, которую носил в себе всё это бесконечное время. Почему? Почему она оставила его там? Почему не пришла раньше? Как она может смотреть ему в глаза, зная, что делает это с людьми снова и снова? Как она вообще спит по ночам?

Но слова застряли в нём, тяжёлые, как свинец. Гнев бурлил глубоко внутри, заполняя каждый уголок сознания, но голос не слушался. Всё, что он мог, — молча сидеть рядом с ней, следя за тем, как солнце медленно опускается за горизонт, оставляя в небе только выцветающие отблески.

— Ты, наверное, думаешь, что это худшее, что могло с тобой случиться, да? — негромко произнесла она, словно нарушая давнюю, затвердевшую тишину. Голос её прозвучал спокойно, почти равнодушно, как если бы они обсуждали что-то обыденное, а не ужас вечности, к которому он был приговорён. — Думаешь, вечность в камне — это предел страданий? Самая страшная участь, что только можно вообразить? — она вздохнула, едва заметно покачав головой. — Хотела бы я, чтобы это было так. Но даже с этим квази-бессмертием, которое дарует тебе это место, есть вещи куда страшнее. Места, куда мрак уводит тела и души, ломая их до самой сути. Если бы тебя поймали тени... или если бы ты оступился в Часовне... — её голос стал глуше. — Между этим плато и лабиринтами есть куда более чудовищные уголки. Но что поделаешь?

Она ненадолго умолкла, позволяя тишине снова воцариться между ними, прежде чем, как бы неохотно, продолжила:

— Впрочем, чем меньше об этом говорить, тем лучше. Боюсь, суть в другом. Этот мир всегда был чудовищем, затаившимся в ожидании. И чтобы попытаться это исправить, придётся решать по-настоящему жуткие проблемы. — Она повернула голову, и теперь её взгляд был сосредоточен на нём, внимательный и серьёзный. — Ты начинаешь показывать проблески потенциала, Саймон. Это не пустые слова. Продолжай так же, и, возможно, однажды ты сможешь делать больше, чем просто заботиться о последовательности убийств или скоростных прохождениях.

Он отчаянно хотел возразить. Хотел спросить, что, чёрт возьми, она имеет в виду, и почему его жизнь превратилась в кошмар. Но голос его был заперт где-то глубоко внутри, в стенах собственного разума, и всё, что он мог — это кричать там, не в силах прорваться наружу.

А потом она исчезла.

Не было ни шагов, ни движения воздуха — просто пустота. Он не знал, как долго её не было, да и ушла ли она вообще. Но он заметил тень, крадущуюся с правого края своего зрения. Движение, медленное, но неумолимое.

Лишь теперь, когда оба глаза вновь были открыты, Саймон осознал, что его левый глаз видел всё с пугающей ясностью, а правый стал мутным, как тусклый хрусталь, за которым смутно различались звёзды, окружённые ореолами. Он машинально задумался, сколько времени потребуется ветру и песку, чтобы выточить камень его глаза до такой степени, что останется лишь изъеденный, шероховатый осколок.

Но он не стал считать. Даже если бы мог.

Вместо этого он смотрел. Следил за движением, что неумолимо приближалось к нему, и, даже несмотря на тьму, уже знал, кто это был.

Его невозможно было забыть.

Василиск.

На мгновение в нём вспыхнула тревога — что если Геладис поставила его слишком высоко, туда, где чудовище не сможет дотянуться? Но беспокойство оказалось напрасным. Существо уверенно подошло прямо к нему и, наконец, в какой-то невыразимо облегчённый момент, сомкнуло свои массивные челюсти на его голове.

И тогда всё закончилось.