Знакомые лица

Саймон всегда по-разному реагировал на боль и смятение, которые неизменно сопровождали его смерть. Чаще всего он испытывал гнев и раздражение. Раздражение на глупую ловушку или подлый приём, из-за которых его жизнь снова оборвалась. Ярость на Геладис, чья извращённая воля раз за разом приводила его к мучительным финалам — как будто сама Яма находила удовольствие в его страданиях.

Иногда приходил страх. Страх того, что смерть — далеко не худшее, что может с ним случиться, что следующий виток этого кошмара окажется ещё страшнее.

Но не в этот раз.

Теперь он ощущал только странное, почти спокойное принятие. Лёжа на холодном полу, глядя в потемневшие балки потолка, он пытался осмыслить то, что увидел в глазах людей, убивших его собственными руками. Грегор был, как ни странно, печален, и это почему-то принесло Саймону горькое, но всё же утешение. Хоть кто-то, пусть и запоздало, оказался способен дать ему право на сомнение.

— Особенно учитывая, что я, вообще-то, спасал вашу чёртову семью от целой армии, — произнёс он вслух, голос его был хриплым и полным сарказма.

Но Марте и Виктор… Он думал, что знал их. Простые деревенские люди, с понятными страхами и предрассудками, но не убийцы. Саймон понимал — в глубине души понимал, — что суеверные крестьяне могут бояться магии. Он даже мог допустить, что после боя они бы захотели изгнать его, обвинить в колдовстве и насылаемых бедах. Это был бы болезненный, но предсказуемый исход.

Однако наброситься на него с такой жестокостью, с таким первобытным страхом и ненавистью, когда он рисковал жизнью ради их спасения… Это было предательство. Бессмысленное и трусливое. И за это, он почти надеялся, что они все будут уничтожены, стёрты в пыль той самой армией, от которой он их защищал.

Почти. Он хотел бы в это верить, но не мог. Даже сейчас. Даже после всего.

Он поднялся, потянулся, заставляя занемевшие мышцы вновь слушаться себя. И, как ни странно, подумал о семье барона. Они были к нему добры, насколько это было возможно. Он искренне надеялся, что им удалось уйти, укрыться где-то подальше от этой бойни. А если нет… если они всё же пали, то пусть хотя бы смерть была быстрая. Чистая. Без мук.

Они того заслужили.

Достаточно ли этого, чтобы вернуться и попытаться спасти их снова? Саймон в этом не был уверен.

Он протянул руку к бутылке вина и сделал долгий глоток. Теперь его вкус казался ему почти оскорбительным — терпким, грубым, почти кислым. Раньше он бы и смотреть на такое не стал, привыкнув к утончённым винам с баронского стола, но это не остановило его сейчас. Горечь во рту всё равно была сильнее, чем вино. Он пил, глядя в темноту комнаты, и размышлял, что делать дальше.

— Если я вернусь, всё, что я построю, снова сотрёт в прах эта война, — произнёс он вполголоса, будто пытаясь убедить самого себя.

Перед ним было два пути: попытаться остановить войну или уйти ещё дальше, чем прежде. Исчезнуть. Вычеркнуть себя из всего этого.

Но как, чёрт возьми, остановить войну? Перерезать глотку какому-нибудь герцогу, чтобы расчистить линию наследования? Возможно, это что-то изменит. А возможно, всё станет только хуже. И даже если всё сложится удачно, никто не гарантирует, что он доживёт до того момента, когда наступит долгожданный мир. Всё было слишком зыбко, слишком запутанно. Одно неверное движение — и он окажется снова здесь. Опять.

Может, лучше уйти. Далеко. Найти уголок, где даже тень войны не коснётся его. Какую-нибудь глухую деревушку, о существовании которой забыли даже сами её жители.

Почему-то мысли о далёких землях вновь привели его к Шварценбруку. Он мог бы снова спуститься с гор и попытаться отыскать этот город. Говорили, он где-то на севере. Лука или та трактирщица, что мечтала его убить, наверняка знали бы дорогу. Если, конечно, Саймон рискнул бы спросить.

Но стоило ли идти в то место, где кишат мертвецы? Зачем тащить себя туда снова? Хотя... что такого? Пройти до восьмого уровня подземелья теперь казалось ему плёвым делом. Пара десятков гоблинов, скелеты, слизень, пара зомби — рутина. Даже если его укусят, он наверняка сумеет взорвать себе голову с помощью хорошей пиромантии ещё до того, как утратит контроль над собой.

Он почти посмеялся над собой, вспоминая, как глупо выглядел в прошлый раз, когда не подумал об этом простом решении. Эту ошибку он точно не собирался повторять. Теперь у него был план. Простой, надёжный. Как запасная дверь, которая всегда открыта. Страх? Почти нет. Только привычная осторожность.

Ну… почти.

Единственное, чего он действительно боялся, так это снова увидеть Фрею. Эта мысль пришла тихо, как холодный ветер, прошелестевший по душе. Саймон вздохнул. Иногда самое страшное — это вовсе не смерть.

Это оказалось достаточным, чтобы вырвать его из оцепенения и заставить отступить, будто физически пытаясь отдалиться от призрака её образа. В движении не было особой решимости — скорее, инстинктивный порыв, почти рефлекс. И всё же, стоило ему двинуться с места, как сразу стало ясно две вещи. Первая: он по-прежнему жаждал увидеть её. Даже зная, что на самом деле её там не будет. И вторая, куда более неприятная: он чувствовал себя ужасно медлительным и неповоротливым, как будто за это время его тело успело предать его без его ведома.

Саймон развернулся и медленно подошёл к зеркалу, избегая встречи с собственным взглядом до последнего. Он не собирался с ним говорить, нет. Просто хотел увидеть правду. Хотел — и увидел. С откровенной тоской он отметил, насколько располнел с тех пор, как в последний раз смотрел на своё отражение в покоях барона. На какое-то мгновение разум воспротивился этому открытию, не желая признать очевидного. Он и раньше был крепким, широкоплечим, сильным. Но такой? Его мысли, ведомые привычным раздражением, мигом свалили вину на Геладис — мол, это очередное препятствие, ловушка, которую та подстроила, чтобы затруднить ему жизнь. Однако Саймон резко оборвал эту мысль, прежде чем она успела пустить корни. Хватит искать оправданий. Он обязан смотреть правде в глаза.

— Неудивительно, что я стал так хорошо управляться с мечом, — пробормотал он, приподнимая рубашку и осматривая себя внимательнее. Доспех действительно сидел на нём удобнее, чем прежде. Правда, теперь он словно носил лишний доспех и под кожей — каждый шаг давался тяжелее, чем должен был.

Он чётко понял: таким он был с самого начала. Просто раньше не замечал этого. Всегда считал, что его сила — в мускулах, что он просто массивный. Но он и понятия не имел, что такое настоящая мощь, до того самого дня, когда удерживал врата, сражаясь против четверых сразу. Воспоминания нахлынули внезапно — металлический привкус крови, запах пота и железа, крики. Саймон на миг задержал дыхание, стиснул зубы и вытолкнул видения прочь, удерживая мысли на светлой стороне.

— Сейчас я не силён, — произнёс он, глядя себе прямо в глаза, словно бросая вызов, — но я снова стану таким. И это будет скоро.

И именно по этой причине — по случайному капризу, по внутреннему упрямству — он решил вернуться в Шварценбрук. Нет, не чтобы остаться. О Господи, нет. У него не было ни малейшего желания пробиваться с боем из той проклятой таверны. Его план был иным. Он собирался прорубить себе путь, пройти сквозь дверь, а потом… потом поискать место получше. Возможно, где-то поблизости от уровня, где водились виверны. В прошлый раз он видел на горизонте что-то странное — город или развалины, он так и не понял.

Это был ещё один уровень, на котором он не имел ни малейшего представления, что от него, чёрт возьми, требуется. На некоторых этажах всё выглядело хотя бы логично: убей этого слизня или того тролля — задача ясна, вопросов нет. Но что ему делать с виверной? Убить? Уговорить? Приручить? Саймон криво усмехнулся. А на третьем уровне, например: ему следовало вырезать всех гоблинов подряд или попытаться предотвратить их гражданскую войну? А может, и то, и другое сразу? Яма не была игрой, это он знал наверняка. Но как бы пригодился здесь проклятый журнал заданий. Хоть какой-нибудь толковый список целей, ради всего святого! Тогда, возможно, пройти всё это было бы… ну, хотя бы чуть менее невозможным.

Саймон задумался: будь у него возможность, он сам бы с радостью составил подобный журнал. Записал бы все свои шаги, квесты, достижения. Он даже представил, как это выглядело бы на пергаменте, аккуратно выведенные строчки... Правда, каков в этом был смысл, если всё равно всё обнулялось после каждой неудачи? Все труды, усилия, любое крошечное продвижение исчезали, стоило ему умереть. А умирал он нередко. Какой толк в записях, если вместе с памятью об успехах исчезало и всё остальное?

Он ещё несколько минут тянул время, оттягивая неизбежное. Досмотрел ремни на наплечниках, поправил меч, убедился, что пряжка на нагруднике застёгнута крепко. Взгляд задержался на кровати. Он молча сдвинул её в сторону, освобождая место перед зеркалом. Пришло время задать вопрос, от которого он тревожился больше всего.

— Зеркало, — выдохнул он. Голос прозвучал хрипло, словно чужой. — Покажи мне мою характеристику. Посмотрим… насколько всё плохо.

Он вздрогнул, когда по стеклу медленно побежали строки, начертанные призрачным синим светом. Символы проявлялись неспешно, будто давая ему возможность привыкнуть к каждой новой детали своего положения. Но легче от этого не становилось.

Имя: Саймон Джейкоби

Уровень: 20

Смертей: 31

Опыт: -1,194,650

Навыки:

Стрельба из лука — ниже среднего

Лёгкие доспехи — хорошо

Атлетика — ниже среднего

Кулинария — плохо

Ремесло — очень плохо

Обман — ниже среднего

Побег — очень плохо

Расследование — средне

Дубины — средне

Верховая езда — плохо

Поиск — ниже среднего

Скрытность — ниже среднего

Копья — плохо

Колдовство — ниже среднего

Воровство — очень плохо

Плавание — плохо

Мечи — хорошо

Слова силы: Ауфварум, Хьякк, Гервуул, Мейрен

— Вот и ответ, — медленно произнёс он, пожимая плечами, словно подводя итог какому-то внутреннему уравнению. — Одна жизнь, полная боли, страха и испытаний, даёт больше, чем десяток размеренных лет учёбы и тренировок. Страдание ускоряет рост, как огонь закаляет металл. Быстро и бесповоротно. Похоже, так устроен этот мир. Простая арифметика… если смотреть на всё лишь как на путь к силе.

Он спустился вниз, шаг за шагом, позволяя себе размышлять чуть глубже. Почти машинально дробя черепа крыс, он вдруг поймал себя на мысли: всё оказалось одновременно лучше и хуже, чем он рассчитывал. Да, боль учит быстрее. Да, годы при дворе барона, особенно рядом с его жестокими сыновьями, научили его драться и выживать. Но... что-то в нём пробудила и жизнь простая — среди полей, деревенских дорог, людей, которые не желали ему зла. Навыки готовить, ухаживать за лошадьми, управляться в быту… Всё это вернулось не как бремя, а как нечто тёплое и родное. И вот в этом тепле он наконец понял: рост может рождаться не только из боли. Страдание делает тебя крепче, но не всегда делает лучше. А иногда и простая, мирная жизнь оставляет в тебе след куда глубже, чем годы борьбы.

Он усмехнулся самому себе. Мир, как всегда, оказался сложнее, чем простая арифметика.

Но была и оборотная сторона. Как, чёрт возьми, ему теперь снова вывести свой опыт в положительные числа? С такими долгами он вряд ли увидит свет в конце туннеля в ближайшее время.

Он пробирался через пещеры, размышляя об этом, и ряды гоблинов, казалось, и не заметили, как были сметены с его пути. Но на этот раз Саймон не свернул обратно в укутанную снегами долину. Вместо этого он пошёл глубже, туда, где царила древняя, глухая тьма.

В склепе рыцаря-скелета было так же промозгло, как и снаружи, только холод здесь будто пропитывал саму кость. Но, несмотря на стылый воздух, Саймон вскоре запыхался — слишком много костяных воинов пытались загородить ему путь. Он не позволил им даже приблизиться, методично разбивая их на части, прежде чем предстал лицом к лицу с настоящей угрозой.

Рыцарь был для него отличной проверкой — и Саймон с удовлетворением отметил, как легко отсёк ему голову после череды сложных парирований и молниеносных ответных выпадов. Именно в этот миг он по-настоящему понял, как далеко зашёл. Когда-то, в первые попытки, этот закованный в сталь ублюдок унес у него не один десяток жизней, и победа над ним казалась почти невозможной. Теперь же бой стал почти формальностью, будто тяжёлая работа, отточенная до автоматизма.

Конечно, Саймон не питал иллюзий: стоит допустить ошибку — и рыцарь без колебаний расправится с ним, как и прежде. Но он больше не собирался давать врагу ни малейшего шанса. Никогда.

Он стоял над телом и улыбался, тяжело дыша, чувствуя приятную усталость в мышцах.

— Грегор бы с ума сошёл, увидев это, — пробормотал он с удовлетворением. В деревне парень с жадностью слушал рассказы о чудовищах, которые Саймон встречал на своём пути, но он всегда чувствовал, что Грегор сомневался. А вот теперь у него был бы повод поверить.

Победив, он не стал задерживаться. Слизняк пал от огня, едва показавшись — его останки даже не обратились в пар, просто исчезли, как будто их никогда и не было. Этот короткий уровень он прошёл меньше чем за тридцать секунд. Всё чаще именно так и случалось. Осталось всего три этажа, а там… там он мог бы, наконец, посмотреть вдаль и решить, куда отправиться дальше.

Он открыл тяжёлую деревянную дверь, ведущую в трактир, и шагнул внутрь, уже зная, что его ждёт. Первый зомби, как по часам, метнулся к нему из тени — Саймон встретил его ударом булавы по черепу, превратив в гниющую массу. Второго он нашёл в общем зале. То был воин викинг, когда-то гордый и страшный, но теперь лишь тень себя. Он успел только повернуть голову, прежде чем булава Саймона с хрустом размозжила его лицо.

Следующий шаг был предсказуем — нужно было укрепить окно, которое всегда сдавало позиции под напором мертвецов. Но когда он пересёк зал, взгляд зацепился за фигуру за стойкой. На миг сердце его сжалось. Он приготовился увидеть худшее — ещё одного зомби. А может быть, хуже — неживую Фрею. Разум отказывался принять то, что показывали глаза.

Она стояла там, за барной стойкой. Живая. Тонкая, как хрупкий росток среди зимы. Руки в крови, пальцы сжимающие нож, взгляд потухший от ужаса… всё, как в тот первый раз. Только теперь её уязвимость делала её ещё прекраснее. Саймон замер, вбирая в себя этот невозможный образ.

— Это… это не моё, — выдохнула она, опуская взгляд на ладони, не замечая лежащего у её ног зомби.

— Боги… ты и правда здесь? — Голос Саймона дрогнул, когда он сделал шаг вперёд. — Ты жива?

Но её глаза ожили не надеждой, а страхом. Она вскинула нож, и в её дрожащем голосе прозвучала решимость.

— Я тебя не знаю. И не знаю, укусили ли тебя… так что стой там, где стоишь. Понял?

Он застыл, отступая.

— Конечно, — поспешно сказал Саймон, осознав свою ошибку. Для него она была знакомой, почти родной… но для неё он был просто чужаком. И вести себя как безумец, знающий слишком много, не прибавит ему очков доверия. — Я… я просто рад видеть кого-то живого. Дни напролёт кругом одни мертвецы. Найти другого выжившего — чудо.

Фрея прищурилась, но немного смягчилась.

— Ну, радуйся там, где стоишь, ясно? — сказала она резко. Недоверие не исчезло из её глаз, но страх уже не был единственным, что в них читалось.

— Я… —

Как только она заговорила, старая доска, удерживавшая окно на месте, не выдержала. С глухим треском она соскользнула, открывая проём, за которым уже собирались мертвые. Женщина резко обернулась на звук, затем снова перевела взгляд на Саймона. В её глазах мелькнула тревога, но она оставалась на месте, сжимая нож с побелевшими костяшками пальцев.

Саймон не сделал ни шага вперёд. На этот раз он не спешил. Он знал: у них есть немного времени, прежде чем мертвецы станут настоящей угрозой. И он не собирался тратить его на поспешные движения или слова, которые могли бы разрушить тонкое равновесие их первой встречи. Или, вернее, этой новой встречи.

— Не возражаешь, если я займусь этим? — спросил он спокойно, кивнув в сторону окна. — Или ты воткнёшь в меня нож, если я попробую его починить?

Он не смог полностью скрыть улыбку, слишком широкую, слишком настоящую, чтобы её спрятать. Сердце стучало где-то в горле, заполняя его грудь давно забытой лёгкостью. Фрея была жива. Жива. После всех этих бесконечных попыток, после десятков, сотен провалов — вот она. Перед ним. И это стоило любой осторожности, любого недоверия с её стороны. Он готов был снова и снова выстраивать с ней мосты доверия, если только это означало, что он сможет остаться рядом хотя бы ещё немного.