Реальный прогресс

Отчаяние было первой эмоцией, захлестнувшей Саймона. Оно пришло мгновенно, ударило под дых, как тогда, когда он понял: у него нет никаких уровней. Это даже не была игрой. Нет, всё происходящее походило на космическую насмешку, на чужую жестокую шутку, в которую он по глупости поверил. Он совершил ужасную ошибку. Грудь сдавило, грусть вспыхнула внутри, как пламя, и мир перед глазами дрогнул, размытый слезами. Он ненавидел это ощущение — ненавидел слабость, ненавидел жалость к себе, ненавидел тех, кто тонул в ней, вместо того чтобы бороться. И всё же слёзы были близко. Чтобы удержать их, он ухватился за то единственное, что ему оставалось: за гнев.

Этот гнев жил в нём уже давно, с тех самых пор, как он поговорил с Геладис. Поначалу тихий, он стал глухим ревом, от которого кружилась голова. Он злился на неё — на то, как она вела себя с людьми, особенно с ним. Злился за бесконечные жизни, которые пришлось прожить "не" ему, которые ломали его, как игрушку, выброшенную на дорогу. Она решила, что знает лучше. Она выбрала за него. И ошиблась. Совершенно, бесповоротно ошиблась, а сегодняшний день только доказывал это. Оставалась лишь месть.

Саймон поднял меч, разглядывая собственное отражение в зеркале. Он знал, где она. Знал, как найти её и сказать всё, что накопилось. Или, быть может, поменяться с ней местами и показать, каково это — умирать вновь и вновь. Хотя он и понимал: убить бога ему не по силам.

Мысль быстро рассыпалась. План — бесполезный. Саймон всегда был человеком действия. Он видел проблему и устранял её, не распыляясь на пустые угрозы. В этом не было разницы — ни в видеоиграх, ни в реальной жизни. Когда он решил, что его существование зашло в тупик, он не устраивал спектаклей. Он действовал. Да, возможно, Геладис увидела в том поступке отчаянный крик о помощи, которым он и был… Но сейчас не время. Он был слишком зол, чтобы предаваться рефлексии. Вызвать богиню на откровенный разговор, после её обещаний растянуть его смерть на вечность за потраченное зря время, — значит напрашиваться на худшее.

Нет, настоящая месть была другой. Прогресс. Доказательство того, что она ошиблась. Разобраться, насколько сломана эта яма, в которую его сбросили. Четыре миллиона человек потерпели здесь поражение — значит, где-то есть изъян. Он его найдёт. Найдёт, а потом вернётся, держа этот баг, эту лазейку как знамя, как доказательство того, что контракт был подписан под ложным предлогом. Он не был юристом, но в играх и сказках лазейки — это всегда способ одурачить дьявола. А он был умнее большинства игроков. Он знал, что справится.

Впервые за долгое время взгляд Саймона прояснился. Он осмотрел комнату уже не глазами отчаявшегося смертника, а взглядом воина, готовящегося к бою. Вместо того чтобы наспех схватить оружие и кинуться обратно в яму, он действовал методично. Разложил всё перед собой на кровати: броню, оружие, снаряжение — каждую мелочь. Всё.

С первого взгляда стало ясно: унести всё не выйдет. Он выбрал кожаную броню и кольчугу — она мешала скрытности на уровне с гоблинами, но была незаменима против скелетов. Три факела вместо двух. Кремень, пусть и неисправный, тоже взял. Затем — оружие. Арбалет, меч с ножнами и булаву с фланцами. Он вспомнил, что в Dungeons & Dragons клирики носят дробящее оружие, потому что нежить уязвима к нему. Может, это сработает и здесь. Остальное отправил в старый рюкзак, факел зажег и, взяв копье, пошел вниз.

Поначалу он чувствовал себя неуклюжим и перегруженным, но лучше так, чем снова быть уязвимым. Саймон промчался через первые два уровня за считанные минуты, доверяя гневу и инстинктам. Он знал: если позволить себе остыть, всё пойдёт прахом. Гнев придавал силы, помогал не отвести глаз перед лицом Скелета.

Это была плохая стратегия. Но она работала. Гоблинов он проходил на автопилоте, но скрытно, так, как во время своих лучших забегов. Добравшись до знакомого поворота, где обычно патрулировали враги, он метнул два факела в разные стороны, привлекая внимание, и устроил засаду. Гоблин, поддавшись на уловку, погиб мгновенно. Арбалет он перезарядил наощупь, в темноте, привычным движением, и пошёл дальше.

Когда он достиг лагеря у костра, решил попробовать новое. Выпустил болт в самого крупного из зелёных ублюдков, а затем бросился вперёд с криком. Эффект оказался предсказуемым: враги разбежались без боя. Пусть перегруппируются, пусть вернутся — ему было всё равно. Через несколько минут он уйдет с этого уровня, и они останутся в прошлом.

Саймон позволил себе остановиться только у холодного каменного коридора внизу лестницы, ведущей в склеп. Здесь он перевёл дух, сложил ненужное снаряжение у стены и достал булаву. Он почувствовал, как ярость уходит. В груди стало пусто и тихо. «Тебе не нужно убить его с первого раза», — напомнил себе Саймон, сжимая рукоять. — «Тебе нужно выдержать его взгляд».

С этими мыслями он ворвался в зал и атаковал еще не поднявшихся скелетов с яростью дикого зверя. Вскоре он понял, почему клирики выбирали булавы: каждый удар превращал черепа в осколки и пыль, не требуя прицеливания. Половина врагов рассыпалась в прах еще до того, как смогли подняться во второй раз. Остальных он добил прежде, чем ощутил на себе ледяной взгляд своего заклятого врага.

Это было достижение, которым он мог бы гордиться. И всё же Саймон заставил себя не смотреть. Он знал: как только появился рыцарь, начался отсчёт. И сколько бы скелетов он ни уничтожил, если не убить босса, это лишь отсрочка неизбежного. Поэтому он держал голову опущенной и сосредоточился на каждом следующем ударе. Он разбивал скелетов одного за другим — до тех пор, пока его правая рука не начала ныть тупой, упрямой болью, а дыхание не стало настолько тяжелым, что каждый новый вздох превращался в облачко пара перед глазами.

Это оказалось куда труднее, чем показывали в фильмах. Но чем меньше врагов оставалось, тем легче становилось двигаться. К тому моменту, когда перед ним осталось лишь трое, бой напоминал нечто вроде кровавой игры в "ударь крота" на ярмарке: пропустить первый удар, парировать второй, а затем со всей силы врезать третьему прямо в череп, пока он не успел размахнуться.

И когда последний скелет развалился на куски, Саймон почти удивился, обнаружив за собой пустоту. Никого. Кроме рыцаря. Последние несколько минут он старательно держался подальше от этого большого ублюдка, не осмеливаясь даже поднять на него взгляд. Настолько успешно, что теперь, когда пришло время встретиться с ним лицом к лицу, его собственное тело не желало повиноваться. Саймон напрягался, пытаясь придумать, что ещё можно сделать. Может, снова броситься к воротам? Попробовать отступить в коридор, перевести дух? А если просто сдаться и...

Нет. Он заставил себя прекратить эту панику.

Саймон скинул булаву на пол. Вместо неё обеими руками взялся за рукоять длинного меча, поднял глаза на медленно приближающегося чудовищного врага и, несмотря на предательски дрожащие пальцы, удержал его нечестивый взгляд.

Страх накрыл его с головой. Он чувствовал, как сердце бьётся в груди так, что можно подумать — оно пытается вырваться на свободу. Отец всегда говорил ему, что смелость — это не отсутствие страха, а умение действовать, несмотря на него. В своё время эта фраза казалась Саймону банальностью. Но сейчас, стоя перед воплощенным злом, он начал понимать, что имел в виду старик. Паника поднималась изнутри, подталкивая к бегству, к крику, к отказу от борьбы. Он чувствовал, как сковываются мышцы, как вот-вот наступит полный паралич… но изо всех сил сопротивлялся.

И когда клинок рыцаря рванулся вниз, целясь прямо в его череп, Саймон успел. В последний миг он поднял меч и принял удар на верхний блок.

Рыцарь был быстрее всех скелетов, которых он встречал прежде. Но всё ещё медленный. Настолько, что Саймон увидел возможность нанести ответный удар… и не смог. Вместо этого он отступил, уступая противнику шаг за шагом, готовясь к новой атаке. Он парировал снова и снова, каждый раз, выкраивая драгоценные секунды на дыхание. Каждый удар рыцаря был подобен апокалипсису, но каждый раз Саймон успевал отбить его и с каждым разом верил в это всё больше.

Он мог убить этого ублюдка.

Впервые после серии парирований он нанёс неуверенный, осторожный удар. Тот не достиг цели, но заставил скелета сделать полшага назад. И что-то изменилось. Бой перестал быть просто отчаянной защитой — теперь это напоминало настоящий поединок. Мечи сверкали, клинки сталкивались с силой, выбивая снопы искр. Каждый раз Саймон ловил себя на том, что ждет, когда его оружие расколется, как в тот раз. Но меч держался. И он тоже.

Он начал понимать ритм битвы. Прилив и отлив. Однажды, заметив открытие, он рискнул: после удачного парирования пошёл на финт, затем на второй удар, отбивая клинок рыцаря в сторону, — и только после этого нанести настоящий удар. К несчастью, скелет повернул голову, и меч Саймона лишь с глухим звоном скользнул по горжету.

Ничего страшного, подумал он. Попробует снова.

Но не успел. Ответный удар пришёл раньше, чем он ожидал. Клинок рыцаря пронзил его почти до самого сердца, или так, по крайней мере, ему казалось, когда всё тело наполнила ледяная боль, а сознание стало меркнуть. На этот раз он ощутил странное, болезненное притяжение — словно что-то тянуло его душу изнутри. Такого не было в его прежних смертях… но он не удивился, когда очнулся снова в своей постели.

Только теперь, впервые за долгое время, он проснулся с улыбкой.

Он умер. Да. Но это был успех. Настоящий. Он дошёл до самой сути этого боя, и теперь знал: он сможет победить. Он сжевал что-то наспех, не ощущая вкуса, и поднялся, готовый вернуться туда снова.

Он собирался сделать это столько раз, сколько потребуется. Пройти этот этаж. Подняться выше. Он собирался показать этой самодовольной богине, насколько глупо было пытаться обмануть такого, как он. Даже если это будет последнее, что он сделает в жизни.