Жизнь после

Когда Саймон вновь очнулся на жесткой кровати в деревянной хижине — в который уже раз за эти долгие, бесконечно похожие друг на друга пробуждения, — в его груди поднялось облегчение, почти граничащее с неверием. Несколько минут он лежал неподвижно, уставившись в закопченный потолок, словно ожидая подвоха. Молчаливое ожидание затянулось, прежде чем он осмелился повернуть голову. Как ни странно, этот жест показался ему чем-то судьбоносным, будто весь его хрупкий мир держался на тонкой грани этого движения.

Затем он осторожно пошевелил пальцами, затем кистями, ступнями… Всё слушалось. Он напрягся, опасаясь, что за долгие годы — а, возможно, десятилетия — под песками и камнем, тело его разучилось повиноваться, но мышцы подчинялись ему легко. И только тогда он позволил себе сесть.

Первое, что он сделал, — взглянул в тусклое зеркало у противоположной стены. Некоторое время он просто молча всматривался в собственное отражение, вглядывался в тени под глазами, в чёткие, вырезанные временем черты лица. Возникло странное желание спросить у зеркала: "Я ещё жив?" — или хотя бы проверить, способен ли он говорить. Глупость, конечно. И всё же мысль упорно свербела, пока он не хмыкнул, отмахиваясь от неё. Усмехнулся хрипло и потянулся к кувшину с вином, стоявшему на прикроватной тумбе.

— К чёрту всё это, — пробормотал Саймон себе под нос. Ему совершенно не хотелось видеть перед собой свой старый лист персонажа — последнее, что он был готов сейчас вынести. Скорее всего, его опыт ушёл в глубокий минус, а умения заржавели настолько, что ему лучше об этом не знать. Он и так знал цену всему, что у него отняли, и видеть подтверждение этому было бы только больнее.

Он сделал долгий глоток, и вкус вина обжёг нёбо, напоминая о жизни и о давно забытых ощущениях. Потом отломил ломоть хлеба, отрезал кусок сыра — еда была простая, пресная, но в этот момент она показалась ему пиршеством богов. Он ел медленно, с наслаждением, как если бы вкушал забытые плоды земли, вновь вернувшиеся к нему после долгой тьмы.

— Ну и что теперь? — спросил он вслух, откидываясь на спинку деревянного стула, когда трапеза закончилась.

Взгляд его упал на снаряжение, аккуратно уложенное у двери. Всё, что когда-то было ему жизненно необходимо, чтобы спускаться в Яму. Доспехи, оружие, мешки с припасами… Он ощутил внезапное отвращение. Нет, сейчас он точно туда не вернётся. Может быть, никогда больше. Двадцатый уровень? Для него теперь он был чем-то вроде проклятой земли. Шестой, быть может, тоже. Он больше не собирался превращаться в зомби или каменную статую. Умереть от меча, замёрзнуть или утонуть — это было ещё допустимо, по крайней мере понятно и просто. Но умирать и продолжать жить… С этим он покончил навсегда.

Он встал, огляделся в поисках чего-нибудь далёкого от боя. Комод, конечно, почти пуст — только чужое бельё, но под ним, как оказалось, прятался небольшой свёрток. Внутри лежали несколько рыболовных крючков, искусно выточенных из кости. Поначалу он даже не понял, что держит в руках. Однако, когда догадка оформилась, губы его дрогнули. Рыбалка? Почему бы и нет.

Он встал, отложил крючки на стол и снова окинул взглядом хижину. Ему понадобилась удочка или хотя бы верёвка. На задней стене он заметил несколько крюков, на которых висели инструменты — топор для деревьев, лопата, а чуть выше… простая деревянная удочка для нахлыста. Без катушки, без каких-либо украшений, лишь тонкая леска и гладко отшлифованное древко. Всё просто, но надёжно.

Он снял её с крюка, задумчиво покрутил в руках, вспомнив другую удочку, совсем из другого времени — у деда, когда они летом сидели на берегу озера. Тогда он был совсем мальчишкой, и его интересы быстро сместились к PSP, но Опа, как он сам себя называл, всегда старался привить ему любовь к природе. Тогда ему было всё равно. Сейчас… сейчас он сжимал в руках эту палку и не мог оторвать от неё взгляда.

Он вышел из хижины, прихватив лишь бурдюк с водой, немного еды и кинжал на пояс. Ни мечей, ни магии, ни артефактов. Он направился к знакомому месту у ручья, где вода плескалась на гладких камнях, прозрачная, как стекло. Место казалось нетронутым и покойным.

Он сел в тени у воды, закрепил крючок на леске, и долгое время просто сидел, глядя на плавные круги на поверхности. Не думая ни о чём. Не планируя, не просчитывая, не спасая мир и не сражаясь с чудовищами из Ямы. Просто человек с удочкой, вспоминая, каково это — быть живым.

Когда-то он считал это простой причудой. Тогда ему казалось, что дети предпочитают сидеть дома, вцепившись в пульт, уставившись в экран, и уж если их вытянуть на рыбалку, в поход или просто вытащить на свежий воздух — считай, чудо свершилось. Его дед именно так и поступал: брал его с собой, заставлял брести вдоль реки, учил вязать узлы и терпеливо сидеть с удочкой на берегу, вместо того чтобы сидеть дома на диване. Наверное, он просто пытался уберечь его от ожирения, с усмешкой подумал сейчас Саймон.

Опа всегда был странным человеком. Старомодным, упрямым, порой даже занудным. И всё же, вспоминая о нём, Саймон чувствовал, как нечто тёплое и тихое расползается по груди. Он отвёл взгляд от лениво дрожащей лески и, опустив глаза, с удивлением обнаружил, что ловко завязал паломарский узел. Причём вслепую. Пальцы двигались сами собой, будто подчинялись команде давно забытой привычки.

Он усмехнулся.

— Как, чёрт возьми, я это сделал? — пробормотал он, насаживая на крючок кусочек сыра и делая небрежный заброс. Поплавок лениво подпрыгнул на ряби воды и застыл.

После этого он просто ждал. Сама рыбалка мало что значила для него теперь. Это было скорее оправдание — способ занять руки, пока он сидел в тени, вытягивая затёкшие конечности, медленно поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Свобода. Настоящая. Он даже не подозревал, как много это значит, пока не потерял её. А теперь, вернув себе возможность двигаться, дышать полной грудью и ощущать тепло солнца на лице после стольких лет неподвижности... Он ценил это. Он ценил это, как ничто другое в своей жизни.

Ветерок играл его волосами, и Саймон позволил себе расслабиться. Так он просидел, должно быть, с час или больше, прежде чем мысли вновь начали виться вокруг старого вопроса. Как долго он там лежал, застывший, превратившись в камень? Сколько лет прошло для него, с точки зрения психики? Считался ли он теперь старше своего Опы? А может, моложе? Или древнее любого, кого он знал?

— Сколько лет было Опе? — вполголоса спросил он себя, пытаясь мысленно произвести расчёты. — Если мне тогда было тридцать... Папе, наверное, около пятидесяти... Тогда Опе должно было быть лет семьдесят...

Он покачал головой.

— Нет, это не так. Ему было за семьдесят, когда он умер. Четыре года назад? Или пять?

Он начал загибать пальцы, погружённый в нехитрую арифметику, но вдруг резкий рывок едва не выдернул удочку из его рук. Он чертыхнулся и перехватил древко обеими ладонями, вовремя успев удержать.

Старый спиннинг не имел катушки, и ему приходилось выпускать леску вручную, а затем наматывать обратно, снова и снова, давая рыбе вымотаться. Он чувствовал, как тяжесть на другом конце лески слабеет, и терпеливо ждал, когда сопротивление ослабеет окончательно. Это заняло несколько минут. Но когда он, наконец, вытянул на берег полуметровую рыбу, бьющуюся на влажной траве, внутри что-то дрогнуло. Это была победа. Честная, простая, своя. Почти такая же значимая, как в тот раз, когда он впервые одолел рыцаря-скелета.

— Получай! — выкрикнул он с неожиданной радостью и швырнул рыбу на плоский камень. Ведра у него не было, и пока он решил оставить её так. Пусть умирает, потом он сможет опустить тушу обратно в воду, чтобы она осталась свежей до вечера. Он ещё успеет её почистить и унести домой. Странная, грязноватая форель, конечно, не вызывала у него восторга, но Опа всегда заставлял его делать всё самому, и он был уверен, что помнит, как это делается. Впрочем, как и узлы, которые теперь завязывал почти во сне.

Мысль о детстве, о том, как он тогда всеми силами пытался избежать потрошения рыбы, вызвала совсем другое воспоминание. Горькое. Когда Опа умер, он был настолько поглощён очередной гильдейской войной в World of Spellcraft, что даже не приехал на похороны. Тогда ему казалось, что он поступает правильно — или, по крайней мере, вынужденно. Но теперь, вспоминая об этом, он чувствовал себя хуже, чем когда-либо прежде. Столько времени он провёл, играя в эту глупую мини-игру с рыбалкой, ловя пиксельную форель в виртуальной лагуне… Казалось бы, это могло быть данью старому человеку, но нет. Это была пустая трата времени. Болтовня с онлайн-друзьями, охота за достижениями, в которых не осталось ничего настоящего.

Он посмотрел на пойманную рыбу, будто увидел её впервые, и аккуратно опустил обратно в воду, позволяя ей замереть там, пока он не будет готов закончить. Да, он был статуей дольше, чем мог осознать, но годы, потраченные на подобную ерунду, казались потерянными сильнее. Не все часы, проведённые за играми, были впустую. Он узнал много полезного. Почти обо всём. Почти. Но ничто из того, что он открыл на своём старом PSP, не оказалось таким важным, как уроки, которые когда-то пытался передать ему Опа, а он их отвергал.

Оставшуюся часть дня он просидел на берегу, время от времени забрасывая удочку. Дважды он едва не поймал ещё одну рыбу, но обе сошли с крючка. Его это не огорчило. Он только пожал плечами. Ему и одной хватит. Всё равно не на чем жарить улов, а таскать с собой дохлую рыбу — сомнительное удовольствие.

Даже так, даже поймав одного скользкого ублюдка, он понял: это был самый спокойный день за долгое время. Со дня, когда он впервые решился спуститься в Яму, его жизнь изменилась бесповоротно. И вот сейчас, здесь, на берегу, с удочкой в руках и ветром в волосах, он впервые почувствовал себя живым.

Закат багровел на горизонте, когда он наконец поднялся. Его тело заныло от долгого сидения. Он вздохнул, отряхнул штаны, намотал леску на древнюю удочку. Затем взял рыбу, устроил её на плоском камне и принялся за дело. Его кинжал плохо подходил для чистки рыбы, но он терпеливо справился. Сколько бы костей ему ни пришлось вытаскивать из этого ужина, он был полон решимости насладиться им.

Как бы то ни было, он заслужил этот ужин. Заслужил это спокойствие. Заслужил ещё один день под открытым небом.

— Спасибо, Опа, — тихо произнёс он, шагнув в сторону хижины. Сумерки сгустились, обволакивая лесную тропу мягким, но тревожным полумраком.

Костёр, должно быть, давно потух. Он забыл об этом, но знал: если действовать осторожно, то сможет разжечь пламя при помощи простого огненного заклинания. В конце концов, его обучение хоть на что-то должно было пригодиться.

Когда хижина показалась в зыбком свете звёзд, ночь уже окончательно вступила в свои права. Он продвигался молча, сосредоточенно, и только приблизившись ярдах на пятьдесят, заметил движение у опушки. Пара гоблинов кралась из леса, словно тени с отвратительными намерениями.

Разглядеть их было нетрудно — один из мерзких существ нёс в руке примитивный факел, отсвечивающий красноватым светом. Это удивило Саймона, хотя, признаться, его удивление было сдержанным. Обычно эти твари не пытались поджечь его дом до третьей ночи. Он присел на корточки прямо на тропе и, затаив дыхание, наблюдал за ними, выжидая.

Однако на сей раз гоблины действовали иначе. Они не принялись облить маслом деревянные стены, не спешили устраивать пожар. Вместо этого твари бесшумно подбирались к ставням, проверяя их, словно рассчитывали найти вход, избежав прямой стычки.

Это, по крайней мере, имело смысл. Саймон знал, что это та самая пара, которая раньше пыталась пробраться внутрь. Следы их лап он уже находил. "Они идут к двери," — пробормотал он себе под нос, поднялся и уверенно направился вперёд. Последнее, что ему было нужно, — гоблины в доме. Они воняли, как прокисшая яма, и от них оставались проблемы.

Он перехватил их как раз в тот момент, когда они почти добрались до входа. Гоблин без факела первым заметил его. Вырвавшийся из его горла визг был коротким, срывающимся на писк, прежде чем Саймон обрушил на него свой посох с такой силой, что тот треснул, словно пересохшее дерево. Существо рухнуло, захлебнувшись собственным страхом.

Второй гоблин, размахивая факелом, будто это могло помочь, бросился на него. Он держал огонь перед собой, словно надеясь, что пламя сможет отпугнуть охотника. Но Саймон не дрогнул. Бесшумно опустив посох, он выхватил из-за пояса кинжал и затаился, выжидая.

Тварь сделала ошибку. Она замахнулась слишком широко влево, и тогда он действовал. Его нога резко взметнулась, обрушивая удар в живот гоблина. Тот взвизгнул, взлетел в воздух и с глухим звуком впечатался в стену хижины. От удара он отскочил, но подняться так и не успел — Саймон уже был рядом.

Он вонзил кинжал в уродливую шею, снова и снова, пока гоблин не перестал дёргаться. Только тогда он позволил себе подняться на ноги и вернуться к первому. Несколько быстрых движений, и тот тоже уже не дышал.

Саймон вытер клинок о влажную высокую траву, после чего поднял с земли факел, разглядывая безжизненные тела.

— Так вам и надо, — бросил он, сплёвывая на землю рядом с ними.

И только тогда, подняв с земли рыбу и обломки удочки, он заметил, что древко треснуло. Почти так же, как череп первого гоблина под его ударом.

— Ну и ладно, — пожал он плечами. — Похоже, с рыбалкой в этой жизни покончено. Забавно было, пока длилось.

Он отбросил бесполезный посох в сторону и шагнул в тёплый полумрак хижины. Немного огня и жареная рыба — куда лучше, чем унылое сидение с удочкой на берегу. Да и рыбачить два дня подряд, признаться, было бы просто скучно.

— Сегодня я поем, допью то чёртово вино и отдохну, — сказал он себе вслух. — А завтра… завтра я найду способ выбраться из этой дыры.

Конечно, он уже пытался. Не раз. Но теперь — теперь всё будет иначе. Потому что он был другим человеком.

И он знал это наверняка.