Погибшая мечта

Внутри Саймона закипала ярость — густая, как расплавленный металл, готовый хлынуть наружу. Но ещё не время. Он знал это. Потому удерживал ненависть в узде, стискивал её, как клинок в руке, ожидающий удара. Однако сдержать её до конца было невозможно. Всё произошло в одно короткое мгновение: мир вспыхнул кровавым светом и сузился до единственной точки, до сцены, от которой невозможно было отвести глаз.

Она. Его жена. Женщина, которой он доверял. И эта боль пронзала глубже стали. Предательство. Как она могла?.. И всё же именно это мгновение дало ей шанс. Он видел, как Фрея воспользовалась той долей секунды, что подарило ей его появление. Правая рука рванулась свободно, и лезвие кинжала, который ещё недавно Саймон сам вложил ей в ладонь, вонзилось в живот Вартена. Движение было быстрым, но он наблюдал его, словно в замедленной тягучести сна.

— Саймон, это не то, что ты... — Вартен не успел закончить. — Тварь! — его голос сорвался в истошный крик, когда боль вспыхнула внутри, и он с яростью ударил Фрею. Та отлетела в сторону, сбив табурет, со стуком ударилась о столешницу и повалилась на пол, обмякнув, как кукла с перерезанными нитями.

— Кровь... Я блядь истекаю кровью... — пробормотал Вартен, хрипя и шатаясь, словно только сейчас осознавая, что кинжал ещё торчит в нём. Он выдернул его, с плеском крови бросил на пол. — Эта сучка меня ранила...

Саймон видел это: то, как аристократ бледнеет, как пальцы его дрожат, пытаясь сжать рану. Вартен был искусным дуэлянтом, но сражался он всегда с теми, кто слабее. Он привык ранить, а не быть раненым. И уж точно не знал, каково это — смотреть на собственную кровь, тёплую, липкую, настоящую.

Губы Саймона тронула довольная усмешка. Хоть к лучшему, хоть к худшему, но он уже не раз оказывался по ту сторону клинка.

Но сейчас, в этот миг, он не собирался останавливаться. Он шагнул вперёд, в глазах его пылал холодный, выверенный гнев, а в теле затаилась решимость убивать.

— Ты ведь чудотворец, да? — Вартен бормотал, почти захлёбываясь, срываясь на хриплый виск. — Лечишь одним касанием... как твои люди рассказывали... Ты обязан исцелить меня! Мой отец...

Саймон замер на полшага, позволяя себе представить этот фарс. Он словно увидел собственную ладонь, касающуюся окровавленной ткани рубашки Вартена, и губы, шепчущие заклинание. Но не те слова, что затягивают раны. Другие. Те, что обращают внутренности в пепел, заполняют рану раскалённой болью, сжигают его изнутри, медленно, но неумолимо. Он видел, как исчезает этот человек. Как больше не звучат его дрожащие угрозы. Как всё, что от него остаётся, — это серый пепел на полу.

Все посторонние мысли, что ещё шептались в глубинах его сознания, рассыпались в прах в тот миг, когда взгляд Саймона упал на Фрею. Она лежала на полу, безжизненно раскинув руки, а под её головой расползалась тёмно-алая лужа крови. Этот мрачный ореол, словно венец мученицы, был единственным, что спасло Вартена в ту минуту. Саймон прошёл мимо него, не удостоив даже взглядом, направляясь к ней, к своей жене, к тому, что ещё могло быть спасено.

— Убирайся, — произнёс он тихо, почти бесстрастно. Голос его был холоден, как лёд из северных морей, и в нём не было угрозы. Не было необходимости. Он знал: может заполучить труп Вартена в любой момент. Но сейчас... сейчас был важен лишь её пульс, едва заметный под кончиками его пальцев.

Дворянин не упустил эту возможность. Он бросился прочь, оставив за собой запах крови, пота и страха. Это бегство могло бы вызвать у Саймона ухмылку — если бы не мрак, что сковал его душу. Он знал: бежать бесполезно. Нет такого места в Яме или за его пределами, куда бы мог скрыться юный Рейтевейт, после того как осмелился поднять руку на единственную женщину, которую Саймон когда-либо любил.

— Äű͛f̃v̕ảrú͝m͋ ́Ḣja̋k̀ḱ, — прошептал он, и слова эти, древнее чем сама Яма, потекли с губ, вплетаясь в воздух золотыми нитями. Рана на её виске стянулась, будто и не было ни крови, ни боли. Как будто.

Пальцы его скользнули по спутанным, мокрым от крови волосам, и он провёл ладонью по её щеке, откуда смахнул то ли пот, то ли её же кровь. Тихо, почти беззвучно, он заплакал. Слёзы, горячие и тяжёлые, падали на её кожу, растворяясь в ней, как молитвы.

Фрея шевельнулась. Слабо. Её веки дрогнули, приоткрывая тусклый взгляд, и снова опустились. Он знал этот взгляд. Видел его много раз за последние месяцы — у тех, кто шёл по краю. Вспомнил, как один из его бойцов, сильный парень из Южных Полей, умер у него на руках. Тогда в бою с гоблинами тому вспороли брюхо, но Саймон успел наложить заклинание и запечатать рану. Казалось, спас... но тот всё равно угасал. Медленно, мучительно. Потом была вторая попытка, третья... живот солдата раздувался, как кузнечный мех, а кожа становилась синей. Тогда он ещё не знал: орган был пробит изнутри, и вся его магия только продлевала страдание.

Сейчас он не мог допустить ошибки. Ни малейшей.

— Всё будет хорошо, дорогая, — прошептал он, осторожно приподнимая её и укладывая на кровать. Его голос был спокоен, но рукам не удавалось скрыть дрожи. — Я найду, что с тобой не так... и исправлю это. Клянусь.

Саймон сидел рядом с её постелью, глядя на любимую, словно пытаясь разглядеть сквозь плоть и кости самую суть её боли. Каждое движение его глаз, каждая мысль была направлена на одно — понять, что с ней не так. Он знал, что Фрея всегда была хрупка, её кожа бледнела чаще, чем хотелось бы, а после того как живот начал округляться, слабость только усилилась. Может, дело было в потере крови? Но её пульс оставался ровным, хотя и слабым, а пальцы под его рукой — теплыми. Он проверил шею — позвонки целы. И только разжав веки, он увидел то, что заставило сердце на миг остановиться. Зрачки. Один сужен, другой широко распахнут, как черный провал, в котором могла утонуть её душа.

— Это... не смертельно же, правда? — шёпотом спросил он самого себя, судорожно перебирая в памяти обрывки знаний о лечении и первой помощи. Всё, что всплывало, казалось смехотворно простым и бесполезным: вода, покой, тепло. Он укрыл её одеялом, как мог, подложил под голову подушку, как учили на курсах. Но часы тянулись, а Фрея не приходила в себя. Тревога набатом гремела у него в груди.

Минул час. Драгоценный час, который мог стать последним. Саймон больше не мог ждать. Он знал, что лезть в мозг — риск, слишком велик шанс ошибиться, но и бездействовать он тоже не мог. Его пальцы вновь нашли её висок, едва касаясь, и он, затаив дыхание, прошептал слова, от которых воздух словно застыл:

— Äű͛f̃v̕ảrú͝m͋ ́Ḣja̋k̀ḱ.

Каждый слог отдавался в его теле болезненной вибрацией, будто сама ткань мира протестовала. Ему казалось, что он балансирует над бездной, где малейшее движение может привести к падению. Но через миг её ресницы дрогнули, а затем приподнялись, открывая ту самую зелень глаз, которую он знал лучше всего на свете.

— Саймон... — выдохнула она почти неслышно. — Прости меня... Я не хотела... но он... он не остановился... он сказал, что...

— Тссс... — Саймон крепче сжал её ладонь, грея пальцы в своих. — Я знаю. Это не твоя вина, милая. Ничего из этого не твоя вина. Всё будет хорошо. Я здесь.

— Ребёнок... — вдруг, с испуганным шёпотом, сказала она, резко пытаясь приподняться. — О боги... ребёнок... он...

— Всё хорошо, — поспешно заверил он её, не позволяя тревоге прорваться наружу. — Слышишь? Всё будет хорошо. Я обещаю.

Но она покачала головой, слёзы собирались в уголках её глаз, скатываясь по щекам, оставляя на коже блестящие дорожки.

— Нет... Саймон, ты должен знать... я не могу... я не...

Её слова обрывались, словно ветер выдувал из неё последние силы. С каждой фразой, с каждым глотком воздуха она становилась слабее, и Саймон чувствовал, как сжимается кольцо страха вокруг его горла. Он не знал, в чём причина — его ли неумелое вмешательство, или он снова упустил что-то важное. Но одно он понимал наверняка: время утекает из её тела, как вода сквозь пальцы.

— Тише, любимая… — прошептал Саймон, больше не в силах сдерживать слёз. Они стекали по его лицу бесшумно, как утренний дождь, пока он сжимал её ладонь в своей. — Не говори. Береги силы.

Но она не послушалась. Сквозь бледные губы, почти не шевелясь, Фрея прошептала:

— Я… я не хотела, Саймон… — Её голос дрожал и таял на ветру, но в нём всё ещё звучала знакомая нежность. — Я всегда любила тебя…

Она попыталась улыбнуться, криво, неуклюже, словно забыв, как это делается. А потом… потом её глаза снова сомкнулись. Тяжёлые веки опустились медленно, как занавес в театре, где уже не будет аплодисментов. И сколько бы Саймон ни звал её, ни умолял открыть глаза, ответа не последовало.

— Фрея? Ты слышишь меня? — Голос его сорвался, в нём проступила паника. — Ответь мне… пожалуйста!

Он вновь произнёс слова древнего заклинания, на этот раз громче, взывая к жизни её хрупкий разум, как мог:

— Äű͛f̃v̕ảrú͝m͋ ́Ḣja̋k̀ḱ!

Её веки дрогнули. Всего лишь раз, почти незаметно, но этого оказалось достаточно, чтобы сердце Саймона затрепетало надеждой. Однако надежда угасла так же быстро, как и вспыхнула. Тишина. Покой, в котором не было жизни.

— Пожалуйста… Геладис… — Его голос стал молитвой, шёпотом обращённым к небесам. — Скажи мне, что делать. Я сделаю всё, что ты потребуешь… Только дай мне шанс. Дай спасти мою семью. Умоляю!

Но богиня молчала. И всё, что оставалось Саймону, — сидеть рядом с Фреей, сжимая её холодеющую руку, чувствуя, как сердце, хоть и бьётся, но уже словно чужое, далёкое, отрезанное от жизни. Он всё яснее понимал: случился удар или что-то ещё, что его знания не могли исцелить. Он больше не верил, что сможет вернуть её… Она оставалась здесь лишь телом.

Час назад он был полон триумфа. Адреналин ещё бился в венах, гордость разливала тепло в груди: он спас город, вырвал его из лап орков. Но сейчас это казалось ненужным, жалким. Какой смысл в победе, если он потерял её? Если с её жизнью уходил и его смысл?

Саймон не покинул её до конца дня. Дважды он пытался исцелить её, снова и снова, но тщетно. С заходом солнца он заметил, что её дыхание остановилось. Долго сидел неподвижно, а потом осторожно снял с её пальца грубое, угловатое кольцо — тот самый, который всегда был с ней. Он продел кожаный шнурок через него и надел себе на шею, словно это могло привязать её душу к нему. Потом он бережно укутал её тело в одеяло, то самое, что Фрея вязала долгими вечерами последние месяцы, и, подняв на руки, вынес наружу.

Улицы, несмотря на поздний час, ещё гудели праздником. Народ ликовал, празднуя невозможное спасение. Когда Саймон появился с её телом на руках, они встретили его возгласами радости и благодарности. Но стоило им ощутить холод его безмолвной скорби, как все голоса смолкли. Люди расступались перед ним, как волны перед камнем, провожая его тишиной и тяжёлыми взглядами.

Он шёл к кладбищу, за северные ворота города. Там, среди старых могил, нашёл лопату и начал рыть землю. Ему предлагали помощь — и могильщик, и горожане, но он лишь качал головой. Нет. Это было его прощание, его последний долг. Только работа — грубая, тяжёлая, бесконечная — могла хоть как-то сдержать тот шторм, что бушевал в груди: ярость, боль, отчаяние.

Это всё, что осталось от его жизни? — думал Саймон. — Бесконечная череда утрат и разочарований? Он должен был найти её вновь… лишь для того, чтобы снова потерять? Какой в этом смысл? Что это за жизнь?

Ему не было равных в силе и выносливости, даже Грегор, с которым он год назад мерился клинками на тренировочной площадке Кроувара, ныне бы уступил. Тело Саймона было крепче и выносливее, чем когда-либо прежде, но проклятая глинистая почва не поддавалась легко. Фут за футом он углублялся в мерзлую землю, и только мучительная усталость удерживала его от того, чтобы не рухнуть на колени, дав волю беззвучным рыданиям.

Ночь уже превратилась в глубокую тьму, когда яма наконец стала достаточно глубокой. Саймон осторожно опустил её тело в вырытую яму, расправив её руки, как если бы она просто спала. Он долго стоял, глядя вниз, и не мог заставить себя поднять лопату. Один единственный шажок, первое лёгкое прикосновение земли к её телу… и тогда всё закончится. Тогда придётся признать, что всё счастливое осталось в прошлом, что дороги назад больше нет.

Но он знал: это не конец. Не совсем. Он мог бы положить всему этому конец прямо сейчас. Мог бы умереть… и искать её вновь. Хоть сотню раз, если бы пришлось. Но это была бы уже не та Фрея, и не та жизнь. Он чувствовал это с мучительной ясностью. И потому, сжав в кулаке их кольцо, теперь висевшее на кожаном ремешке у него на шее, он не позволил себе упасть рядом с ней. Он не поддался отчаянию.

Медленно, шаг за шагом, Саймон засыпал могилу, аккуратно разравнивая землю, а затем воткнул меч в промокшую почву — грубый, но единственный доступный ему надгробный знак. В этом клинке не было ничего особенного, сталь как сталь, но любой из людей барона сразу понял бы, чьё это оружие. Может быть, кто-то из них со временем поставит здесь что-то более достойное, подумал он с изнеможением.

Саймон поклялся: если он переживёт грядущие события, он потратит всё золото, что у них осталось, чтобы нанять каменщика и воздвигнуть для неё достойный памятник. Хотя в глубине души он сомневался, что ему самому суждено будет когда-либо увидеть это место вновь.

Он лёг на холодную, влажную землю, тщетно пытаясь быть ближе к ней хотя бы в этот последний раз. Сон сморил его там, у свежей могилы, и он знал — какая-то малая, но самая живая часть его самого осталась лежать здесь, под этой землёй, рядом с ней навеки.