Жизнь в тишине

Оказалось, что это были не гоблины.

Конечно, жители деревни наверняка и сами это знали, но Саймон не стал их расспрашивать. Он редко задавал вопросы, когда уже знал, что хочет услышать. Вместо этого, после молчаливой, напряжённой поездки к предполагаемому логову врага, он просто повторил трюк, который сработал в прошлый раз. Перекрыть доступ воздуха и задушить их в их же собственном убежище казалось делом почти бескровным, даже гуманным. К несчастью, он быстро понял, что этот бой не будет напоминать тот, что был раньше.

Из сырой, затхлой Ямы, проделанной в земле, шатаясь, выбрались шестеро. Полуденные лучи осветили их тёмную, оливковую кожу, испещрённую шрамами и старыми метками, но на этом их сходство с гоблинами заканчивалось. Это были другие существа. Крупнее. Опаснее. Хобгоблины. И они явно не собирались умирать спокойно.

Когда твари ринулись сквозь дым, рассеивая огонь и мечась в поисках цели, Саймон понял, что не был готов. Ни он, ни кто-либо из его людей. Они надеялись на лёгкую победу, на тихую расправу. Но привычка брала своё: прежде чем разум успел его удержать, он шагнул навстречу противнику. Слишком поздно он напомнил себе, что это была последняя жизнь в которой ему хотелось бы умереть.

И всё же он бросился в бой, как и прежде. Это стало его естественной реакцией, почти инстинктом. И, к его удивлению, его дерзость оказалась столь же неожиданной для врагов, как и для него самого. Хобгоблины кашляли, надсадно хрипя, слёзы текли из их прищуренных глаз — то ли от дыма, то ли от яркого солнца, пробивавшегося сквозь листву. Саймон понял, что у них есть шанс. Он и его люди смогут перебить этих тварей, даже несмотря на их размеры.

В основном он оказался прав.

Двое уже валялись на земле, истекая мутной кровью, а третьему Саймон только что вспорол брюхо, когда четвёртый, воспользовавшись его невнимательностью, со всей силы опустил дубину ему в спину. Удар был сокрушительным — Саймон рухнул лицом в пыль. Боль пронзила его позвоночник, но, кажется, кости остались целы. Он не сомневался: будь он один, его бы затоптали и добили. Однако двое его бойцов успели вскинуть арбалеты и всадили в нападавшего болты, прежде чем тот успел закончить начатое.

Когда бой затих, Саймон поднялся на колено, оглядывая поле. Остались только их мёртвые враги и тяжело дышащие воины. Он уже собирался отдать приказ вновь разжечь костёр, чтобы дым вновь пополз вглубь Ямы и добил оставшихся, когда заметил одного из своих людей. Трав сидел, прислонившись к дереву, лицо его побелело, а из-под его рук сочилась кровь.

— Остальные, к костру, — коротко бросил Саймон, поднимаясь на ноги. — Или вы сами хотите лезть в дыру, проверять, не остались ли там ещё эти твари? Я сам разберусь с Травом.

По взглядам солдат он понял, что они решили: Саймон собирается покончить с раненым, чтобы избавить его от мучений. Возможно, так оно бы и вышло... но он сомневался. Пока сомневался.

Он опустился рядом с Травом. Разорванный живот, алые борозды когтей, словно пятерня какого-то порождения Ямы пыталась вырвать его внутренности. Кровь хлестала слишком сильно, чтобы это была просто царапина, и Саймон подозревал: брюшная стенка разорвана полностью. Возможно, повреждены внутренние органы. Внутреннее кровотечение? Перитонит? Чёрт бы его побрал, он не был лекарем. Он с трудом припоминал, как держал в руках школьный учебник по биологии, и тем более не помнил, чем тогда закончился тот экзамен.

Но он всё равно попытался вспомнить. Всё, что могло спасти Трава. Всё, что могло удержать его в этой жизни хоть на несколько минут дольше. Пока остальные продолжали работать над костром и дым вновь затягивал вход в проклятую Яму, Саймон зажал рану и шепнул раненому что-то спокойное, почти ласковое.

— Тише, парень… — негромко сказал Саймон, стараясь придать голосу уверенности. — Худшее уже позади. Всё будет хорошо.

Он говорил это скорее из необходимости, чем от искренней веры. Слова звучали слишком заурядно, и новых не находилось. Как утешить того, кого едва знаешь? Они провели у одного костра всего пару ночей, и Саймон толком не запомнил даже имени раненого — только что зовут его Трав.

— Я… я умираю, да? — хрипло спросил мужчина, едва разлепляя губы. Боль вызывала у него дрожь, глаза метались, не в силах сосредоточиться.

— Ерунда, — соврал Саймон, склонившись ближе. — Видал я раны и похуже. Всего лишь царапина.

— Царапина? — эхом повторил Трав, в его голосе послышался страх. — Это… это значит, что я уже заражён? О, боги, защити меня!

Саймон нахмурился. Только сейчас до него дошло, что выражение «всего лишь царапина» тут, в этой эпохе, звучит не как шутливое преуменьшение, а почти как приговор. Он мог бы объяснить, но не стал. Вместо этого закрыл глаза и сосредоточился, вызывая в воображении картину: края раны стягиваются, плоть вновь соединяется, кровь перестаёт хлестать, внутренности возвращаются на положенное место, а тело медленно обретает целостность. Он знал, что этого будет мало, но времени на большее не было.

Шёпотом, чтобы никто не услышал, он произнёс:

— Äű͛f̃v̕ảrú͝m͋ ́Ḣja̋k̀ḱ.

Слова дрожали в воздухе, будто над сухой землёй поднимался зной. Он сразу увидел, как кожа под его руками побледнела, кровь перестала вытекать так быстро, дыхание Трава стало чуть ровнее. Но этого было недостаточно. Крупные раны редко поддавались простой магии. Саймон потянулся за бинтами, действуя уверенно и размеренно. Он знал: показывать, что умеешь больше, чем должен, — самая короткая дорога к смерти. Или к костру. А ему не хотелось ни того, ни другого.

— Потерпи, дружище. Завтра станет легче, — пообещал он, даже если не был в этом уверен.

Они остались возле логова на весь остаток дня, заставляя дым клубиться у выхода из норы, а ночью разбили лагерь неподалёку, выставив часовых. Только к утру Саймон почувствовал, что можно быть уверенным: они очистили это место до последнего твариного дыхания. Одну из голов они насадили на копьё, как принято в этих краях, и понесли её в деревню, где установили прямо на площади — знак того, что угроза миновала.

Той же ночью деревня устроила пир в их честь. Пускай еда была простой, а угощения скромными, Саймон чувствовал лёгкую благодарность к этим людям. Они пели нехитрые песни под аккомпанемент свирелей и бубнов, танцевали так, как, должно быть, танцевали ещё при первых королях. Саймон не знал ни шагов, ни движений, но несколько раз ему пришлось принять участие, чтобы не показаться чужаком.

Ближе к полуночи одна из девушек, смуглая, с забавной ямочкой на щеке, склонилась к нему, передавая кружку с терпким пивом. Её голос, горячий и приглушённый, заскользил по его уху:

— Позволь… позволь мне отблагодарить тебя как следует.

Саймон вежливо отказался, но этот вечер лишь усилил в нём тоску по Фрейе. И потому наутро они поспешили обратно, к барону, чтобы передать вести об их успехе. Дорога назад растянулась и дала Саймону достаточно времени, чтобы вновь задуматься о своей странной, чужой жизни. Наёмник, мечник... Нет, если бы у него был выбор, он бы выбрал не это. Управлять землями в роли барона — вполне могло бы быть интересным занятием. А может, стать чародеем, уединённым в башне, изучающим способы сделать местную магию хоть немного менее безумной... Но в какой бы жизни он ни оказался, без Фрейи всё это теряло смысл. Она была важнее всего.

Путь назад прошёл спокойно, без происшествий. Перед бароном Саймон отчитался коротко, не желая задерживаться. Ему было достаточно лишь нескольких фраз, чтобы понять — на этот раз он готов сорваться. Старший сын барона, выслушав доклад, прищурился и с ленивой усмешкой проговорил:

— Хобгоблины, говоришь? Ты уверен? Я и не знал… Выходит, сражаться с гоблинами — дело не столь простое, как ты нам рассказывал?

Он даже рассмеялся. И только железная дисциплина не позволила Саймону схватиться за рукоять меча. Он ведь знал. Знал, кого, он ведёт своих людей убивать. И всё равно молчал. Он ему солгал.

Барон, словно почувствовав напряжение в воздухе, поспешил вмешаться:

— Как бы то ни было, ты справился с задачей. Вернулся живым. Это главное. Отличная работа.

— Ну, не совсем живыми, — отозвался Саймон, не смягчая голоса. — Трав, возможно, выкарабкается.

— Мне уже докладывали, — кивнул старик. — Говорят, ты ещё и целитель немалый.

Саймон лишь пожал плечами, не находя слов, чтобы ответить. Пара формальностей — и он ушёл. Больше оставаться там не было ни сил, ни желания.

Следующим его шагом стал постоялый двор. Но Фрейи там не оказалось. Он направился домой, и облегчение окатило его, когда, открыв дверь, он увидел её. Она прибиралась в их крохотной лачуге, но, услышав скрип петли, резко обернулась. Глаза её были полны тревоги, и он на мгновение подумал, что она сейчас набросится на него с упрёками. Однако, завидев его, она сорвалась с места и бросилась к нему, обхватив так крепко, будто боялась, что он исчезнет прямо у неё в руках.

— Что случилось? — спросил он, осторожно поглаживая её по спине.

— Я… я слышала, кто-то вернулся после вашей вылазки тяжело раненым. Я подумала… — она запнулась, сдерживая рыдания, а затем замолотила по его груди маленькими кулачками, совсем не в силах причинить ему боль. — Как ты мог считать всё это нормальным? А если бы ты погиб? Если бы я осталась здесь одна… вдова в этом чужом мире!

— Всё будет хорошо, — тихо сказал Саймон, проводя ладонью по её волосам, стараясь успокоить. — Всё наладится. Посмотри, какой у нас уютный домик. Ты ведь…

— Пусть боги забирают его себе, — резко перебила Фрейя, в голосе её звенело отчаяние. — Мы можем уйти этой же ночью. Повозка ещё стоит у нас за двором, мы можем—

— Что случилось? — спросил Саймон, взгляд его задержался на тонкой повязке, обмотанной вокруг её предплечья. Мгновение — и перед глазами вспыхнула чужая память: Бренна, скрывшая рану, превращение в зомби, укусы... Пальцы сами потянулись сорвать бинт, проверить, не укус ли там, но он удержал себя.

— Порезалась, — ответила она, поспешно, почти шёпотом. — Я тут убиралась, неловко дёрнула нож… — Губы её задрожали, словно она вновь была на грани слёз. Саймон не понял, что именно так глубоко ранило её, но укутал в объятия крепче, как мог, обещая себе, что она будет в безопасности. С ним.

Той ночью она не отходила от него ни на шаг, кроме коротких минут у очага, где возилась с нехитрым ужином, используя посуду, что они сберегли из их путешествия. Саймон подбросил хворосту, чтобы огонь не угасал.

— Кажется, кто-то называл всё это хламом, — сказала она вдруг с тёплой улыбкой, указывая на металлический котелок.

Он не обратил внимания на её укор — неважно. Главное, это была первая улыбка за весь день, по-настоящему живая. Ради неё он мог стерпеть что угодно.

Позднее, лежа на жёстком топчане под их тонким одеялом, он рассказал ей обо всём: о той схватке, где они едва не погибли, о том, как чуть не потерял человека под своим командованием. Обвинил Барона за недостоверную информацию, обвинил крестьян за молчание. Но засыпая, он знал правду: вина была на нём. Он поспешил. Не проверил как следует, не разведал, не спросил. Им следовало ждать, выждать время, понять, с чем они столкнулись… Но он был так уверен, что справятся с лёгкостью.

Ему придётся работать над этим.

Они провели остаток недели за заботами по дому: убирались, чинили, мастерили. Саймон рубил новые столбы для забора, а на двери и ставни нанял плотника — теперь сквозняки больше не гуляли по их хижине, как по уличным дорогам. К тому моменту, как его вновь призвали в путь — почти через две недели, — их дом начал понемногу походить на настоящий. И это приносило покой, которого он давно не чувствовал. Радость, простую, тихую, как дыхание на заре.

В последний вечер перед отъездом они говорили о будущем огороде. Что посадят весной? Может, зелень и травы…

А если повезёт, он добудет ей прялку — хорошую, с гладким колесом, чтобы она могла ткать, когда захочет.

Второе задание оказалось куда опаснее, чем Саймон ожидал. На этот раз им предстояло сразиться с кентаврами, что терроризировали восточные деревни и угоняли стада скота. В играх кентавры встречались редко, и Саймон почти не имел с ними дела. Но реальность… Реальность оказалась куда страшнее любой легенды или игры.

Он впервые увидел их тогда — огромные, звероподобные создания, плечистые, как боевые туры, и выше его на целую голову. Узкие, зловещие пасти были полны острых, как кинжалы, зубов, а в глазах читалась пустота. Не разум, не хитрость — лишь первобытная жажда убийства. Они казались скорее дикими зверями, чем существами, когда-либо знавшими человеческий язык.

Быстро выяснилось, что кентавры владели короткими луками, которые выпускали стрелу за стрелой даже на полном скаку. Их скорость и подвижность делали бой с ними почти невозможным, а уж взять их живыми — и вовсе казалось безумием. В первой стычке Саймон получил две стрелы — одна глубоко засела в плечо, другая царапнула бок. Почти целый день он пролежал в мучениях, не имея возможности залечить себя, пока не нашёл достаточно уединённое место, чтобы заняться исцелением.

После этого он стал осторожнее.

Они отошли. Провели день в тренировках, используя всё, что имелось под рукой: кто-то взялся за длинный лук, кто-то за арбалет, кто-то за пращу. Они обучались стрелять сидя, лёжа, из укрытий. И лишь после этого Саймон предложил новый план.

Они наняли пастуха из одного из пограничных селений — парня с глазами, видевшими смерть. Его задача была проста и ужасна: стать приманкой. Они вывели стадо на холмы, туда, где опасность дышала за каждым камнем, и спрятались среди валунов, в засаде, затаившись, как тигры на охоте.

Долго ждать не пришлось.

Девять кентавров вырвались из леса с вихрем пыли, мчась к одинокой фигуре пастуха. Тот, не дрогнув, погнал овец на каменистую равнину, а когда чудовища бросились следом, из укрытий взметнулись Саймон и его люди. Они открыли огонь прежде, чем кентавры поняли, что попали в ловушку. Стрелы, болты и камни рвали плоть врага, и трое из девяти рухнули замертво, даже не сообразив, что их убили.

Бой был коротким, но свирепым. Саймон не смог спасти всех. Двое его людей не дожили до конца сражения, ещё несколько получили раны, которые будут напоминать им об этом дне долгие месяцы. Из кентавров выжили только трое, и те, изрыгая проклятья на своём жутком наречии, скрылись в лесу, оставив поле битвы людям.

Но праздновать было некому и нечего.

Всё это могло закончиться иначе. Намного хуже. Если бы Саймон послушал барона и вышел на открытое поле с гордым знамением дома Рейтвейт, как тот предлагал — «вселить страх в сердца этих зверюг» — они бы все лежали мёртвыми в грязи. Саймон знал это так же твёрдо, как то, что кровь ныне на его руках.

И всё, чего он хотел после этой бойни, — вернуться домой. Обнять свою прекрасную жену, поцеловать и коснуться её тёплых волос и понять, что он снова выжил