Травмированный

Саймон лежал долго, неподвижно, словно выброшенный штормом на пустынный берег. Его тело было целым — ни переломов, ни кровавых ран, только слабость, которая не имела отношения к плоти. Он пытался собрать осколки собственного разума, словно мозаичный витраж, разбитый чьей-то жестокой рукой. Воспоминания, давно затерянные в беспросветной мгле боли и голода, теперь всплывали в его сознании, обретая остроту, от которой не укрыться. Они терзали его безжалостно, как стервятники падаль. Вкус плоти. Пустота, чёрной воронкой рвавшая нутро. Вина за убитых — за всех, кого он разорвал, сжёг, растоптал, покорившись безумию, что поглощало его. И теперь это было так ясно… Яснее, чем когда он совершал всё это своими собственными руками.

Он хотел закричать. Он хотел выть от ужаса, от мерзкого привкуса металла на языке, хотя знал — никогда он не ел человеческой плоти. Это было невозможно… но ощущение жило в нём, цеплялось за нёбо, за горло, не желая отпускать.

И всё же он молчал.

Он не дал ей удовольствия услышать его крик.

Вместо этого Саймон лежал, свернувшись, как раненый зверь, руками обхватив колени, не в силах даже дотянуться до бутылки вина, стоявшей рядом. Этот кислый напиток мог бы хотя бы смыть с его губ этот фантомный, мерзкий привкус. Мог бы. Но чтобы заставить себя потянуться, подняться, сделать хоть что-то — требовались минуты мучительного внутреннего торга.

И всё-таки он поднялся. Он пил быстро, жадно, до половины осушая бутылку прежде, чем позволил себе снова опустить взгляд на пол. И тогда, только тогда, впервые за долгое время, он задумался о будущем.

Есть? Еда вызывала в нём отвращение. Драться? Он хотел умереть. Разговор? Некому говорить, кроме отражения в зеркале. А смотреть на собственный лик после всего пережитого — последнее желание, что у него осталось.

— Ты сказала, что каждый раз, когда я умираю, я буду возвращаться сюда, — выдохнул Саймон, не отрывая взгляда от собственных босых ступней. — Я умирал ужасно… но ты обещала это. Это… — он сглотнул, — не то, на что я соглашался.

Ответ пришёл быстро, как только его взгляд метнулся к зеркалу. Строчки текста возникли на серебристой поверхности, всплывая одна за другой, как проклятия:

«Ты возвращался ко входу в яму сразу после смерти».

Саймон вздрогнул. Гнев вспыхнул в груди мгновенно, как искра в сухом мху.

— После того как я провёл ЧЁРТОВЫ МЕСЯЦЫ в своём собственном трупе?! — рявкнул он, голос его сорвался, и самому себе он показался чужим, хриплым. Словно его кричала чужая пасть.

Зеркало отреагировало с привычной, мучительной медлительностью. Буквы медленно складывались в слова, вязли в молчании: «Нежить — это особый случай, который стирает границы между…»

Саймон со злостью взмахнул рукой. Он устал. Устал от её игры.

— Я закончил с тобой разговаривать. Мне нужен настоящий хозяин этого балагана, — бросил он, словно яд, в холодное стекло.

Зеркало не отступало, продолжало медленно ползти своими фразами. «Геладис очень занята и не желает…»

Он не дал ему договорить. Бутылка вырвалась из его руки, описала дугу и врезалась в стекло, разбивая его с пронзительным, резким звоном. Осколки брызнули, как серебристый дождь, рассыпаясь по полу… но не коснулись его. Они остановились в полёте, замерев в сумраке комнаты, а затем устремились обратно — не к зеркалу, но к нему.

На миг он подумал, что стекло просто восстановится. Что это её способ сказать «пока». Но нет.

Осколки пошли дальше.

Саймон едва успел понять, что происходит, как град сверкающих бритвенных клиньев впился в его тело. Они вонзались без жалости, раз за разом, и хотя боль была почти приглушённой, он чувствовал, как тёплая кровь пропитывает одежду, скользит по коже. Его ноги подкосились. Он упал на пол, тело его было изрезано, грудь — пробита насквозь. Последнее, что он ощутил, был глухой удар о каменные плиты пола… и тьма.

Он принял тьму. Принял охотно. Но длилась она недолго.

Он снова открыл глаза. Снова оказался в той же комнате. Смотрел в тот же потолок.

Когда он потянулся за бутылкой в этот раз, зеркало уже сияло новым сообщением: «Богиня занята и не может быть потревожена без уважительной причины. Истерика по поводу ваших текущих обстоятельств таковой не является».

Саймон сжал кулаки, побелевшими пальцами вдавливая ногти в ладони, но не произнёс ни слова. Что он мог сказать? Очередная сломанная механика в этом проклятом месте… и, разумеется, никто не собирался ничего чинить. Типично. Как всегда. Он опустил взгляд на свои пыльные ботинки, словно надеясь найти в их грязной поверхности ответ на то, что делать дальше.

Можно было вернуться в таверну. Поискать Фрейю. Но это был бросок монеты, ровно пятьдесят на пятьдесят. Или подземелье щедро создаст ту Фрейю, что согревала его душу своим голосом и присутствием… или снова подарит ему ту ужасную блондинку, с которой она работала. Без Фрейи он останется здесь один, на уровне, где даже один неосторожный укус мог стоить рассудка. Он знал это наверняка. Проверил каждую дверь. Исследовал каждый коридор. Выхода не было. А ещё один марш в составе армии зомби? Он сомневался, что выдержит. Одна только мысль о гниющих телах и пустых глазах вызывала дрожь в коленях. Лучше бы сразиться с дюжиной скелетов-рыцарей одновременно. Лучше бы…

Мысль оборвалась, как лопнувшая струна. Саймон замер. Осознание последнего трюка Геладис, богини этого места, хлынуло на него холодной волной.
— Ты ужасная сука, — прошептал он, поднимаясь на ноги.
Пришлось бы застрять здесь — он принял бы это. Но зачем, спрашивал он себя, она так изощрённо ломала его разум? Пока собирался в дорогу, размышления крутились в голове тугим, болезненным узлом.

Он не стал брать ничего особенного. Обычное оружие. Обычное снаряжение. Всё, что можно было подобрать на автопилоте. Механика действия, где нет места мыслям. Он выбрал оружие, которое знал лучше других, и спрятал весь ужас, что норовил прорваться наружу, в крепко запертую шкатулку где-то глубоко внутри.

Через несколько минут всё решится: либо он вновь обретёт Фрейю, либо спустится на седьмой этаж. Конечно, оставалась крошечная вероятность, что он снова станет зомби, если просчитался в понимании жестоких прихотей богини. В этот раз он предусмотрел всё. Он зарядил арбалет и поклялся себе, что не станет ждать, если почувствует, как его разум проваливается в бездну. Лучше смерть… чем ещё один виток этого кошмара. И всё же, он был уверен — теперь он понял её замысел. Яма была не просто наказанием. Это был урок. Игра. Грубая демонстрация силы. Эксперимент по ломке воли.

Он прошёл первые четыре уровня почти на одном дыхании. Двадцать минут — не больше. Он двигался быстро, точно и молча, как хорошо отлаженный механизм. Если бы кто-нибудь спросил его, что напоминает этот спуск, он бы ответил: видеоигру. Не потому что всё стало проще, а потому что движения его тела теперь были такими же точными и отточенными, как нажатия кнопок в аркадном файтинге. Каждый шаг, каждый удар — выбор между быстрым или тяжёлым, но всегда осознанный, без хаотичного "спама", как в первые попытки.

Это стало чем-то гипнотическим. Особенно в долгих, затяжных битвах, как в склепах скелетов. Когда последний из них, дребезжа костями, рухнул к его ногам, Саймон стоял посреди костяных обломков, тяжело дыша. И жаждал большего. Он хотел ещё. Он хотел уничтожать. Он хотел забыться.

На пятом уровне его встретил слизь. Ничего нового. Он дважды попытался его сжечь, как всегда. Но когда произнёс знакомые слова, готовясь выпустить пламя, вместо всепоглощающего огня в ладони родились лишь жалкие искры. Они рассыпались в воздухе и угасли, едва коснувшись враждебной плоти.

Он отступил. Дыхание сбилось. Что пошло не так? Ответ пришёл не сразу, как будто его пришлось вытаскивать из трясины собственных мыслей: он ничего не визуализировал. Ничего не представлял. Просто выбрал заклинание, как в игровом меню. Пальцем ткнул в кнопку, и ждал, что оно сработает. Но магия требовала большего. Она требовала настоящего чувства.

И тут Саймон понял: он отстранился. Сознательно, нет — инстинктивно он выстроил стены, защиту, превратив всё происходящее в игру, в симуляцию, где его собственная боль и ужас были нереальными. Так было легче. Так было безопаснее. Но в этом новом подходе не было страсти. Не было силы. А значит, не было и магии.

Горькая мысль пересохла у него на губах. Заклинания слишком важны. Без них — смерть. Но чтобы вернуть их силу, ему придётся снова открыть эту коробку. Позволить себе чувствовать всё, что он так отчаянно пытался забыть. Все крики. Весь страх. Весь гнев.

И этого, пожалуй, он боялся больше всего.

— Какая же это поломанная система магии… — выдохнул Саймон сквозь зубы. В голосе его дрожали глухая ярость и отчаяние. Он пятился назад, чувствуя, как глаза предательски наполняются слезами. Каждый шаг отдавался тяжестью в груди, но он не позволял себе обернуться. В конце концов, его спина коснулась холодной каменной стены. Буквально и… во всех иных смыслах. И всё же, даже оказавшись в ловушке, он остановился. Позволил себе на миг забыться.

Вода каскадом спадала с уступа, ветер играл с прозрачными брызгами, заставляя их сиять всеми цветами радуги. Эта картина казалась чуждой, почти нелепой среди той тьмы, в которой он оказался, но Саймон смотрел, затаив дыхание. Ощущал мир вокруг себя. Плеск воды, лёгкий запах плесени и железа, влажный воздух. И — себя. Того, кто боялся сделать ещё шаг. Того, кто, быть может, хотел бы сдаться. Умереть. Но если ему и суждено было оставаться в этом настоящем, он останется полностью.

Он перевёл взгляд на слизь. Существо приближалось, оставляя за собой тягучий след, отделяя его от выхода жалкими десятью футами. Он представил, как его противник вздувается, кожа вспыхивает волдырями, а потом вспыхивает пламенем, рассыпаясь чёрными хлопьями пепла. Он не крикнул. Лишь прошептал слова, и воздух содрогнулся от искажённого звука:

— Г̝ер̮вͅу̜ул М̪е̪и̗рен.

На короткое мгновение сердце ёкнуло от страха: он подумал, что опять всё пошло наперекосяк. Но нет. Огонь взревел и хлынул из его руки не тонкой линией, как прежде, а бурей, что пожирала всё на своём пути. Слизь исчезла, оставив после себя лишь горсть пепла. Саймон почувствовал, как его одолевает слабость, ноги подгибались, и он сел прямо на каменный пол. Да, он оттягивал неизбежное. Но и силы действительно покинули его.

Он знал, в чём была причина. Он начинал понимать, что требуется для произнесения заклинаний. Но контролировать силу… он по-прежнему не умел. И в который раз заклинание вышло чересчур разрушительным. Это должно было пугать, и, быть может, пугало. Но было и что-то другое. Чистая, почти детская радость. Он позволил себе остаться в этом ощущении. Минуту. Другую. А потом, когда ощутил, что веки тяжелеют, заставил себя подняться на ноги. Спать он сможет позже. Сейчас ему нужна была правда.

---

Таверна встретила его молчанием. Два зомби вместо одного — но его булава весело пропела в воздухе, раскалывая гнилые черепа. Барменши, обычно поджидавшие его у стойки, не появились. И Саймон, стиснув зубы, поднялся по лестнице. Они обе лежали там, мёртвые. Он аккуратно накрыл тело Фрейи одеялом, остановился в безмолвной тишине, прикрыв глаза.

— Ты не ждала меня на этот раз, — сказал он тихо. — Но в следующий раз… обязательно дождёшься.

Спустившись в общий зал, он налил себе пару кружек и сделал короткий привал. Но долго отдыхать не дали: привычные мертвецы уже пытались пробраться через окно. Он добил их быстро. Не стал двигать стол к проёму — в завале и без того хватало мебели. Вместо этого, выпив пинту тёплого эля, Саймон медленно подошёл к входной двери.

Убирать стулья и столы, блокировавшие проход, казалось безумием. Где-то глубоко в душе он это понимал. И всё же руки двигались сами собой. Он знал — нет, чувствовал, — что именно так могла бы поступить богиня с изломанным, извратившимся чувством справедливости. Но чем ближе он был к цели, тем сильнее начинали дрожать его пальцы.

В прошлый раз он поступил как любой разумный человек. Проверил каждую дверь. Кроме этой.

Он почти терял уверенность, когда заметил странное. Засов на двери был цел. Но… её никто не пытался выбить. Окна гнулись под натиском. Доски скрипели, когда зомби рвались внутрь. А дверь? Она стояла, как будто за ней… ничего не было. Или что-то другое.

Саймон выдохнул, крепче перехватил булаву и убрал засов. Дверь не сопротивлялась. Он толкнул её, приготовившись к худшему. Ожидал улицу, запруженную мертвецами.

Вместо этого за порогом обнаружилась лестница. Ступени вели вниз, в широкий канализационный туннель. Тьма там казалась живой, почти осязаемой.

— Добро пожаловать на седьмой уровень, — пробормотал он, чувствуя, как внутри сжимаются холодные пальцы страха… и ожидания.

Что скрывает этот новый круг его личного ада?