Глава 226.0

Когда Альберт опустил взгляд, его ресницы дрогнули.

Зрелище источало такое священное сияние, что можно было подумать, будто это место мгновенно стало храмом.

Шуберт был в старой, потрёпанной обуви, в которой ходил по улице, и сказать, что она была грязной, — мало.

Шуберт вздрогнул, когда губы Альберта коснулись носка его ботинка.

— Боже мой…

— Боже, какая мерзость!

— Дворянин должен иметь достоинство, но…

Зеваки начали глумиться, и все смеялись, будто смотрели комедийный спектакль с Альбертом в главной роли.

Альберт поднялся.

— Вы следующий, маркиз?

— Да.

Маркиз Эвнен кивнул, не в силах скрыть уголки губ, ползущие в усмешке.

Альберт присел и снова склонил голову, и это движение повторялось снова, и снова, и снова.

Всё происходящее казалось таким далёким, будто я смотрела фильм, и в голове не укладывалось, что то, что он делал сейчас, было частью реальности.

Но для него это и правда была его ужасная, горькая явь.

Он поднялся снова, и на его лице не было перемен, несмотря на всех, кто смеялся ему в лицо.

В мыслях мелькнуло, каким он был раньше, когда выходил из кареты на этот «банкет», и я не могла вообразить, сколько бурных чувств он сдерживал.

Казалось, я на грани слёз, но даже плакать не могла — как душа без тела, я не чувствовала боли, но и не имела телесных функций.

Впервые я пожалела, что моё испытание не связано с физической болью: тогда страдала бы я, и не нужно было бы так привязываться к другим.

С самого начала я не думала, что смогу пройти через это невредимой, ведь душевная боль могла сделать человека таким же бессильным.

…Я хотела что-то сделать, но было нельзя — Альберт велел не делать.

Не знаю, как он нашёл силы сказать это, но в этой ситуации я уже не могла нарушить обещание, которое он попросил приглушённым тоном.

Как он и сказал, я закрыла глаза, но это длилось недолго: если не смотреть, воображение рисовало ещё худшие картины, и обещание, данное перед банкетом, померкло.

Следующим был Лиам, и герцог Мазен стоял рядом с сыном, чьё лицо пылало ярко-красным. Казалось, герцог напомнил ему, что это за событие.

Но я знала: даже без строгого надзора отца Лиаму было бы трудно встать на сторону Альберта в этот миг, ведь давление маркиза было не тем, что мог преодолеть ребёнок.

Странно было бы ждать от него чего-то сейчас, и Альберт тоже это знал.

Не показывая ничего, кроме спокойствия, он опустился на колени.

Как только кончик его носа коснулся сапог Лиама, в глазах того выступили слёзы.

— Ю-Юный граф, я…

Сквозь слёзы прошептал он, желая помочь. Он ожидал, что этот банкет станет местом, где они могли бы провести время и повеселиться, и Альберт был тем, кем он сильно восхищался.

Когда он недавно противостоял герцогу, в нём была такая сила бунта, но теперь её не было — давление вокруг было слишком велико.

Вина Лиама, переполнявшая его, наконец прорвалась слезами, и, дрожа, он заговорил:

— Мне так, так жаль, что я не мог помочь…

Его голос сильно дрожал.

Лицо герцога не изменилось, и мне казалось, что это будет последний раз, когда он позволит им встретиться.

В этот страшный миг, когда Альберт нуждался в помощи больше всего, Лиам был беспомощен.

Подняв голову, Альберт посмотрел на него, и в его глазах не было ни тени обиды, а затем он встал на колени перед герцогом.

Столкнувшись с реальностью своего бессилия, Лиам разрыдался, но это не остановило Альберта.

Вскоре, когда он поднялся, Лиам схватил его за воротник.

— Это, всё это — больше никогда не повторится.

— ……

— Я обязательно обрету силу, чтобы этого не допустить. Силу, чтобы стоять рядом и защищать тебя.

Тихий шёпот Лиама был клятвой не только Альберту, но и самому себе.

— Что ты там бормочешь, Лиам.

Герцог отдёрнул его и отчитал.

Вытирая слёзы рукавом, Лиам серьёзно смотрел на Альберта, ожидая ответа.

Пылкая добрая воля. Чистое восхищение.

Лиам искренне боготворил его.

Альберт моргнул, и чувства, скрытые за маской, казалось, мелькнули на миг, прежде чем снова исчезнуть.

После короткой паузы он тихо прошептал:

— …В наш следующий поединок, пожалуйста, надень что-нибудь кроме этих сапог.

Это был тот самый миг, когда Альберт начал немного открывать сердце Лиаму.