Он останется там

От лица Аянокоджи Киётаки

На следующий день после уроков я направился к лестнице, чтобы избежать главного коридора, пока мои друзья отправились вперёд, в торговый центр Кеяки.

Я остановился, как только убедился, что нахожусь в одиночестве, и терпеливо стал ждать, пока ко мне присоединится Чабашира-сенсей. Она пристально смотрела на меня весь день. Ей не потребовалось много времени, чтобы подойти. Похоже, моё предположение о том, что у Чабаширы-сенсея есть ко мне дело, оказалось верным.

— Вам что-то нужно? — спросил я прямо, как только она встала передо мной.

— Да. Иди за мной. Нам нужно поговорить.

— Это будет проблематично. Я должен встретиться с друзьями в торговом центре Кеяки, — честно ответил я.

— Как учитель, я не хочу проявлять халатность. Но учитывая обстоятельства, это необходимо, — Чабашира-сенсей, которая обычно была нечеловечески сдержанна, сейчас выглядела на удивление уязвимой.

— У меня плохое предчувствие, — пробормотал я.

— К сожалению, ты не можешь отказаться. Это чрезвычайно срочно, — ответила она.

Сопротивление было бесполезно. Я решил последовать за ней, и мы перешли из ученической зоны в ещё более уединённое место.

— Куда мы идём? — спросил я. — Слишком рано для консультаций по поводу моей карьеры после школы, не так ли?

— Скоро поймёшь.

Я попытался разрядить обстановку шуткой, но, похоже, она не собиралась отвечать на вопросы ученика. Однако сейчас меня больше беспокоило не то, что находилось по ту сторону двери, а сама Чабашира-сенсей. Она казалась почти взволнованной, и это меня тревожило. Обычно она была такой невозмутимой. К кому бы она меня ни вела — даже если это тот человек, о котором я думал, — такое поведение было для неё ненормальным.

Она постучала в дверь кабинета.

— Директор, я привела Аянокоджи Киётаку-куна.

Я услышал мягкий голос, несущий в себе достоинство возраста.

— Войдите.

Чабашира-сенсей открыла дверь. На диване сидел мужчина лет шестидесяти. Это, безусловно, был директор школы; я видел его много раз, на вступительной церемонии и во время церемонии в середине семестра. Он тоже не выглядел спокойным. На самом деле, по его лбу стекал пот.

Там был ещё один человек, сидевший напротив директора.

Теперь я знал причину, по которой меня вызвали.

— Вы двое можете поговорить, — сказал директор. — Надеюсь, это приемлемо?

— Разумеется.

— Очень хорошо. Я удаляюсь. Прошу меня извинить, — произнёс директор.

Он смиренно поклонился, несмотря на то, что человеку, сидевшему напротив него, было всего сорок с лишним лет.

— Я тоже пойду, — Чабашира-сенсей учтиво поклонилась мужчине и вышла вместе с директором.

Последний взгляд, который она бросила на меня, показал, насколько она встревожена. Когда дверь закрылась, единственным звуком, который я слышал, было слабое жужжание системы отопления.

Я стоял совершенно неподвижно и молча, когда мужчина выплюнул свои первые слова.

— Может, сядешь? В конце концов, я проделал такой путь, чтобы встретиться с тобой.

Прошло полтора года с тех пор, как я слышал голос этого человека. Его манера речи и тон ничуть не изменились.

— Я не планирую долгий разговор. Я обещал друзьям встретиться с ними.

— Друзья? Не смеши меня. Ты не способен заводить друзей, — усмехнулся мужчина.

Типично. Он просто считал это истиной, хотя так давно меня не видел.

— Будем мы говорить или нет, это ничего не изменит.

— Тогда я полагаю, ты сделаешь так, как я скажу. Не нужно ничего обсуждать; я и так занят.

— Я не знаю, чего ты от меня хочешь, — сказал я.

Он перешёл сразу к сути дела.

— Я подготовил документы, необходимые для твоего отчисления. Я говорил об этом с директором. Всё, что мне нужно, – это твоё согласие.

— У меня нет причин отчисляться, — сказал я ему.

— Для тебя это, может быть, и так. Но у меня есть свои причины.

Он впервые посмотрел прямо на меня. Острый блеск в его глазах не померк. Наоборот, он стал лишь острее. Его взгляд был лезвием, угрожающим разрезать тебя до самого сердца. Я был уверен, что этот взгляд ранил многих людей.

— Имеет ли родитель право разрушать жизнь своего ребёнка ради собственного эгоизма? — спросил я.

— Родитель? Ты никогда раньше не признавал меня своим родителем, — парировал он.

— Ты совершенно прав, — я сомневался, что этот человек когда-либо считал меня своим ребёнком. По правде говоря, мы признавали друг друга отцом и сыном лишь в самом формальном смысле.

— Факты таковы, что ты вёл себя эгоистично. Я приказал тебе оставаться в режиме ожидания, — заявил мужчина, больше не призывая меня сесть. — Вместо этого все вы ослушались меня, и ты поступил в эту школу. Вполне естественно, что я говорю тебе немедленно отчислиться.

— Твои приказы абсолютны внутри Белой Комнаты. Но за её пределами мне нет нужды делать то, что ты говоришь, верно? На самом деле, никому из нас, — возразил я.

Это была простая логика. Конечно, его это не убедило.

— Ты стал довольно разговорчивым за то короткое время, что мы не виделись. Полагаю, это влияние этой абсурдной школы, хм? — мужчина подпёр подбородок рукой, глядя на меня так, словно я был хуже грязи.

— Ответь на мой предыдущий вопрос, хм? — произнёс я.

— Ты имеешь в виду бессмысленный вопрос о том, что больше не нужно подчиняться моим приказам? Ты моя собственность. Человек может делать со своей собственностью всё, что пожелает. Оставить тебя в живых или убить – решать мне, — холодно ответил он. — Я мог бы потребовать, чтобы те трое пришли сюда и отчислились на месте, и это было бы сделано.

То, что он мог говорить такие вещи в правовом государстве и подразумевать их всерьёз, говорило о том, какой страшной силой он был.

— Дави на меня сколько хочешь. Я не отчислюсь, — сказал я ему.

Мы могли бы продолжать препираться, но это не имело значения. Мы не придём к согласию. Он знал это и ненавидел тратить время на бессмысленные разговоры. Итак, что он сделает?

Конечно, он подготовил свою следующую атаку.

— Тебе не интересно, как поживают Мацуо и Цукаса? Те два человека, которых ты использовал, чтобы попасть сюда, а потом бросил.

— Не особо, — ответил я.

Их лица тут же всплыли в моей памяти. Мацуо-сенсей знал, чем рискует, идя против приказов этого человека. Цукаса же просто вернулся бы в то место, вероятно, с ещё более суровой программой, но этот человек не стал бы бессмысленно растрачивать его потенциал.

Они сделали свой выбор.

— Мацуо должен был присматривать за всеми вами в течение года, но он оказался неспособным выполнить такую простую задачу. Решил пойти против своего нанимателя.

Он сказал это на одном дыхании, без пауз, а затем резко остановился после слова «нанимателя» — пауза, призванная врезать это последнее слово в сердце слушателя. Тон его голоса и драматическая пауза указывали на то, что вот-вот начнётся разговор огромной важности. Его мрачный вид был призван напугать меня. Заставить меня гадать, насколько всё плохо.

— Остальные четверо должны были прийти в эту школу, чтобы показать, что они не полные неудачники. Вместо этого Мацуо вложил тебе в голову идею прийти сюда как способ сбежать из-под моего контроля. Ты проигнорировал желания своего настоящего отца и эгоистично поступил без моего разрешения. Поистине глупо, — он взял свой чай и сделал глоток. — Возмутительный, непростительный поступок. Естественно, Мацуо и Цукаса должны были быть наказаны.

Это была не угроза. Он просто констатировал факт.

— Ты, вероятно, догадываешься, что я собираюсь сказать, — продолжил он. — Программу Цукасы пересмотрели и улучшили. Для него это был ад на земле. Мацуо, очевидно, был наказан и уволен.

— Если он пошёл против нанимателя, это соответствующее наказание, — сказал я, игнорируя его слова о Цукасе.

Мацуо-сенсею было далеко за пятьдесят. Он исключительно хорошо заботился о людях и был довольно дружелюбным. Он понравился бы любому ребёнку.

Он женился рано, но не сразу был благословлён детьми. Ему было за сорок, когда у него появился первенец, но, к сожалению, он потерял жену при родах. Эйичиро был этим ребёнком, гордостью и радостью Мацуо-сенсея. Поэтому, когда они с Цукасой решили позволить мне поступить в эту школу, они заставили поступить сюда и сына Мацуо-сенсея, чтобы обеспечить ему защиту на какое-то время. Встреча с ним здесь позволила мне убедиться, что он усердно учится, чтобы достичь великих целей и отплатить отцу за жертвы. Улыбка Мацуо-сенсея, когда он говорил о сыне, всё ещё была выжжена в моей памяти. И восхищение Эйичиро своим отцом было широко известно.

— Должен признать. Заставить мальчика Мацуо поступить сюда было хорошим ходом. Поэтому было необходимо применить другие методы.

Он предсказал ход моих мыслей.

— Кроме сына, у Мацуо не было семьи. Но он заботился о людях... Скажи мне, ты знаешь, как Цукаса оказался одним из подопытных Белой Комнаты?

— Откуда мне знать?

— О, прошу тебя. Ты действительно думаешь, я не знаю, что ты входил в мои кабинеты и кабинет Мацуо в доме? — спросил он.

Похоже, Нао и Микото были замечены. Что странно, так как Мацуо был совершенно ошеломлён, когда я рассказал ему об этом. Но, возможно, Мацуо сам сообщил ему.

— Я никогда не заходил ни в какие кабинеты.

— О, я прекрасно знаю, кто был виновником. Субъект 4_32 разочаровал.

Может быть, это не Мацуо донёс на Нао и Микото, а там были камеры, которые мы не нашли. Нао и Микото продвигали этот проект, а Карма и Цукаса согласились участвовать. Я делал необходимый минимум, так как уже знал о своих родителях и не имел интереса узнавать о них больше.

— Микото, — назвал я её по имени вместо номера объекта. — Нас всего шестеро. Ты уже должен знать все наши имена.

— Зачем? — спросил он. — Я слишком занят, чтобы запоминать бесполезные вещи.

Можно подумать, он запомнил бы все наши имена, учитывая, сколько раз он должен был их читать и даже слышать.

— И какой смысл рассказывать мне историю Цукасы? — спросил я, не особо интересуясь историей, но раз уж он всё равно собирался её рассказать...

— Его семья была в бедственном положении. Произошёл несчастный случай или что-то в этом роде, отец умер, а сестра Цукасы впала в кому. Со временем они не могли позволить себе оплачивать медицинские счета.

— И ты использовал это, чтобы заполучить ребёнка, — заключил я. — Мы можем двигаться дальше?

— Я ничего не использовал. Думаешь, я стал бы заниматься таким мелочным делом? — спросил он. — Суть в том, что благодаря нам сестра Цукасы получила надлежащее лечение. И вскоре вышла из комы. Семья жила радостной жизнью шестнадцать лет. Жаль, что этому пришёл конец... Естественно, Мацуо был там, чтобы стать свидетелем падения Шишио.

Его смысл был ясен. Он разрушил жизнь семьи Цукасы в качестве расплаты. Подумать только, что он мог говорить, будто семья жила радостно после того, как продала сына, чтобы спасти другого... Вот таким человеком он был.

Наблюдение за этими событиями должно было глубоко ранить такого человека, как Мацуо-сенсей. Даже сильнее, чем разрушение его собственной жизни.

— И? Для такого человека, как ты, это мягкое наказание, — ответил я саркастически.

— О, это было не всё. Я запятнал репутацию Мацуо, лишив его возможности найти работу. Он быстро обанкротился, потерял тот красивый дом, что у него был, и каждую копейку, накопленную за эти годы. Мы нашли его живущим на улице в середине октября. Бездомным.

Мацуо потерял всё, потому что решил помочь мне. А его сын даже не догадывался об этом. Человек передо мной не выдумывал это. Каждое его слово, безусловно, было правдой.

И всё же, если он проделал весь этот путь, чтобы вывалить на меня эту чепуху, то его ждёт разочарование.

— Я полагаю, ты ничему из этого не удивлён. Поскольку Мацуо действовал против меня, было необходимо отплатить ему тем же. Однако, похоже, это было больше, чем он мог вынести. Он всегда был милым, добросовестным человеком, который потерял жену и один воспитал сына. Он потерял всё и стал свидетелем того, как рушится счастливая семья. Если бы мы не нашли его вовремя, самоубийство было бы наиболее вероятным исходом. Но позволить Цукасе позаботиться об этом было куда более уместно.

Так вот что он пришёл сказать. Что мои эгоистичные действия привели к смерти человека. Что они привели к тому, что Цукаса убил хорошего человека.

— Прямо сейчас его сыну некуда возвращаться. Нет денег. Нет дома. Нет семьи. Ничего. В тот день, когда он выйдет из этой жалкой школы, он получит тяжёлый удар. Интересно, что произойдёт, когда он узнает, чья это вина.

Уголки рта мужчины слегка изогнулись вверх в презренной ухмылке.

— Человек, который заботился о тебе, который спас тебя, умер. Ребёнок, чьё место ты занял, был ответственен за это. Он стал убийцей. А ты не проявляешь никакой реакции. Если бы Мацуо видел тебя сейчас, он был бы полон сожаления.

Что это за шутка?

Мёртвые не чувствуют сожаления. Человек передо мной был причиной, по которой Мацуо и его сын потеряли всё, причиной, по которой Цукаса убил, и он даже не пытался заставить меня чувствовать вину. Он просто констатировал факт, что у него нет жалости к тем, кто его разозлил. Это то, что он хотел донести до меня.

— Прежде всего, нет никаких доказательств, что твои слова – правда, — возразил я.

— Смерть Мацуо уже зафиксирована. Если нужно, я могу послать за бумагами, подтверждающими это. Я даже могу показать тебе запись из Белой Комнаты, — он практически подбивал меня попросить их.

— Если он действительно мёртв, то это ещё одна причина для меня остаться в школе. Мацуо помог мне поступить, хотя знал, что ты его накажешь. Я должен уважать его волю, — нелепый ответ на нелепую историю.

— Ты изменился, Киётака.

Раньше я всегда выполнял его приказы. Ну, я выполнял приказы Белой Комнаты. Она была всем моим миром. Единственной неудачей этого человека был тот год, который он позволил нам провести с Мацуо-сенсеем.

— Что случилось в тот год? Что заставило тебя так решительно захотеть пойти в эту школу? — спросил он.

— Безусловно, правда, что ты обеспечил меня наилучшим возможным образованием, — сказал я ему. — Даже несмотря на то, что ты использовал методы, которые должны быть скрыты от общественности, я не могу отрицать того, что дала Белая Комната. Я не планирую раскрывать своё прошлое кому-либо, и не буду делать ничего, что могло бы подвергнуть тебя опасности. Однако я – результат вашего абсолютного стремления к идеалу. В этом была твоя ошибка.

Я был первокурсником старшей школы. Мне было всего шестнадцать лет, и уже сейчас мои знания намного превышали то, что нормальный человек мог выучить за всю жизнь. Именно это позволило мне осознать бесконечные границы человеческого любопытства.

— Ты учил нас всевозможным вещам. Не только гуманитарным и точным наукам, но и боевым искусствам, техникам самообороны и частицам житейской мудрости, слишком многочисленным, чтобы их перечислять. Учёба меня завораживала. Я хотел узнать об обычном, повседневном мире, который ты считал бесполезным и от которого отвернулся, — продолжил я.

— Это и заставило тебя сбежать?

— Думаешь, я смог бы узнать то, что узнал в этой школе, если бы остался там? Что такое свобода? Что значит быть неограниченным? Я не мог узнать этого в Белой Комнате, — ответил я.

Эту часть даже он не мог отрицать. Белая Комната, возможно, была самым эффективным учреждением для воспитания и тренировки кого-либо во всём мире, но там нельзя было узнать о мире всё. Это было учреждение, которое отсекало всё, что считало ненужным. До крайности.

— Мацуо сказал мне, что эта школа – единственное место в Японии, где ты не сможешь меня достать, – если бы Белая Комната не отдала те приказы остальным, и Мацуо-сенсей с Цукасой не придумали бы эту идею, меня бы, вероятно, снова поместили в Белую Комнату. Я абсолютно не собираюсь отчисляться.

— Я не совсем понимаю, но, похоже, у меня нет выбора, кроме как принять это. Полагаю, что временная приостановка деятельности учреждения была ошибкой. Подумать только, план, создававшийся шестнадцать лет, может быть разрушен всего за год... — ответил он.

Временное закрытие Белой Комнаты стало бы тяжёлым ударом для этого человека. Но если он наконец связался со мной спустя более чем полгода, вероятно, за кулисами происходило что-то ещё.

— Я понимаю, почему ты здесь, — продолжил он. — Но если ты думаешь, что вопрос улажен, ты наивен. Как и в случае с Мацуо, я могу тебя убрать.

— Не могу представить, что ты сможешь что-то сделать, учитывая, что правительство поддерживает эту школу, — сказал я ему.

— Это утверждение, сделанное без доказательств.

— Во-первых, я не вижу ни одного телохранителя, которые обычно следуют за тобой повсюду. Ты не должен быть без них, так как многие люди затаили на тебя злобу. Но твоих телохранителей нет ни в этой комнате, ни в коридоре, — парировал я.

Мужчина проглотил остатки тёплого чая.

— Нет необходимости брать с собой телохранителя для посещения старшей школы.

— Это было бы небрежно, учитывая, что ты из тех, кого охрана сопровождает даже в туалет. Нет, ты не смог бы привести их сюда, даже если бы захотел. Власти этого не позволили.

Если бы он не подчинился, ему бы не разрешили войти.

— У тебя всё ещё нет доказательств.

— Во-вторых, если бы у тебя была власть просто заставить меня отчислиться силой, ты бы сделал это немедленно. Но ты этого не сделал. Ты проделал весь этот путь сюда, чтобы попытаться убедить меня отчислиться. Что-то не так.

Он не встречался лично с семьёй Цукасы. Он просто обрушил на них молот, так сказать.

— Ещё кое-что. Ты легко мог бы считать эту школу вражеской территорией. Если бы ты предпринял здесь агрессивные действия и общественность узнала бы об этом, твои мечты о возвращении исчезли бы навсегда, не так ли?

— Это Мацуо вложил тебе в голову такую идею? Даже умерев, он всё ещё мешает мне.

— Я никак не мог бы вывести всё это из того, что говорил Мацуо, — я не слышал никаких подробностей от Мацуо, но легко мог догадаться, что происходит. — Оставив в стороне временную приостановку работы учреждения, есть ещё одна проблема, которую ты никогда не учитывал. Как бы идеально ты ни тренировал кого-то, рано или поздно наступает бунтарский период.

Всего лишь пятнадцать лет образования не могли пойти против древних традиций нашей ДНК. Подростковый бунт был заложен в нас всех.

— Зачем кому-то вроде тебя сворачивать со своего пути? Тебя с самого начала учили, что нет смысла изучать ненужные вещи.

— Из-за моего ненасытного любопытства, моего пытливого духа. А также потому, что я хочу сам выбирать свой путь. Всё просто, — ответил я.

— Полная чушь. Единственный путь в этом мире – тот, который я подготовил для тебя. Однажды ты превзойдёшь меня и станешь человеком, который поведёт Японию в будущее. Почему ты не можешь этого понять?

— Это просто история, которую ты рассказываешь сам себе.

— Похоже, я не могу достучаться до тебя.

— Похоже, в этом мы сходимся.

Наши утверждения лишь ходили по кругу, не пересекаясь. Мы никогда не придём к взаимопониманию.

— Белая Комната возобновила работу. На этот раз мои планы идеальны. Ничто не встанет на пути. Я готов наверстать упущенное время, — сказал он.

— В таком случае, у тебя должно быть немало кандидатов на роль твоего преемника. Почему ты зациклился на мне?

— Безусловно, правда, что дела идут хорошо. И Цукаса недавно занял второе место после Рин, несмотря на новую программу. Тем не менее, никто не демонстрирует такой уровень таланта, как ты.

— Должен ли я полагать, что это не потому, что я твой ребёнок?

— Это последнее, что я скажу тебе, Киётака. Подумай очень тщательно, прежде чем ответить мне. Что бы ты предпочёл? Уйти из этой школы по собственной воле или чтобы твой родитель заставил тебя уйти?

Этот человек был полон решимости затащить меня обратно. Я не знал, какие меры он собирался принять, но я не стал бы слушать.

— Ты не планируешь возвращаться? — заключил он после долгой, мертвой тишины.

— Я не знаю, есть ли помощь для такого человека, как ты, но я не намерен сдаваться. Эта школа развивает таланты своих учеников, даже если делает это иначе, чем ты. Я рассчитываю многому здесь научиться, — сказал я ему.

— Как глупо. Эта школа – не более чем сарай, полный обычного сброда. Я уверен, что даже в твоём классе много таких бесполезных донных обитателей без надежды на спасение.

— Бесполезных донных обитателей? Вовсе нет. Это место, где я могу узнать, созданы ли люди равными или нет. Я нахожу это довольно интересным.

— Ты думаешь, что некомпетентные идиоты могут стоять на равных с гениями? — цинично спросил он. — Не будь смешным. Тебе просто нужно посмотреть, чем вы четверо занимаетесь с тех пор, как прибыли. Если бы мы поместили вас в один класс, как изначально планировалось, все эти идиоты уже были бы в могиле.

— Ты слишком категоричен. Здесь есть люди с потенциалом, — возразил я.

— Значит, ты хочешь разрушить мои идеалы, — утвердил он, слегка сузив свои холодные глаза.

В этот момент кто-то постучал в дверь и медленно открыл её, прежде чем я успел ответить. Не то чтобы я возражал, так как всё равно собирался закончить разговор.

— Прошу прощения.

У мужчины лет сорока при виде нашего неожиданного посетителя на лице появилось мрачное выражение.

— Прошло довольно много времени, Аянокоджи-сенсей, — сказал он, низко кланяясь, как подчинённый, обращающийся к начальнику.

— Сакаянаги. Глядя на тебя, меня охватывает ностальгия. Прошло, сколько – семь, восемь лет? — спросил мужчина.

— Полагаю, именно столько прошло с тех пор, как я сменил своего отца на посту председателя школьного совета. Время летит, — ответил посетитель, у которого, как ни странно, была та же фамилия, что и у Сакаянаги Арису из класса A. — Ты, должно быть... Ты ведь Киётака-кун, верно? Приятно наконец встретиться с тобой.

Значит, это был человек, которому Мацуо-сенсей адресовал то рекомендательное письмо.

— Мы закончили разговор, так что я пойду обратно.

— Ах, не мог бы ты подождать ещё минуту? Я надеялся поговорить с вами обоими. Пожалуйста, присядь.

Я не мог отказать в этой просьбе третьему лицу, тем более председателю школьного совета. Я сел. Председатель сел рядом со мной.

— Я уже слышал от директора. Вы намерены заставить его уйти из школы, хм? — спросил Сакаянаги мужчину.

— Именно так. Поскольку таково желание его родителя, школа должна немедленно принять соответствующие меры.

Глаза председателя Сакаянаги встретились с глазами моего отца.

— Боюсь, это неверно. Безусловно, правда, что родители имеют весомое слово в вопросе посещения учеником этой школы, но мы должны изучить причины, по которым они могут пожелать, чтобы их ребёнок отчислился. Например, если бы ученик подвергался ужасным издевательствам, мы бы, безусловно, приняли это во внимание. Над тобой издеваются, Киётака-кун?

— Абсолютно нет.

— Это фарс. Я хочу, чтобы он перестал посещать школу, в которую поступил в последнюю минуту без разрешения родителя.

— Старшая школа не считается обязательным образованием, и посещение не является принудительным. Ученики вольны посещать любую старшую школу по своему выбору. Если бы родители платили за обучение, всё могло быть иначе, но правительство покрывает все расходы этой школы. Автономия наших учеников – наш главный приоритет, — сказал Сакаянаги.

Я наконец понял, что имел в виду Мацуо, когда сказал мне: «Если ты пойдёшь в эту школу, то сможешь сбежать из Белой Комнаты». Он сказал это из-за Сакаянаги, который теперь говорил с моим отцом без тени трусости или страха.

В отличие от директора, который пресмыкался перед людьми, облечёнными властью, Сакаянаги держался твёрдо.

— Ты тоже изменился. Куда делся прежний, покладистый ты? — спросил мой отец.

— Я по-прежнему уважаю вас, Аянокоджи-сенсей. Однако именно потому, что я разделяю видение моего отца относительно этой школы, я намерен идти по его стопам. Уверен, вы это хорошо понимаете. Ни одна из этих политик не изменилась со времён моего отца.

— Ты волен наследовать своему отцу и исполнять его желания. Однако, если таково твоё намерение, то почему ты позволил Киётаке поступить в эту школу? Это не входило в план, — спросил мужчина.

— Ну что вы, конечно, входило, Аянокоджи-сенсей. План состоял в том, чтобы позволить четверым вашим ученикам поступить в школу в этом году, и четверо поступили.

— Не пытайся умничать со мной, Сакаянаги. Киётаку вообще не должны были принимать. Даже если собеседования и экзамены – для показухи, он их не проходил. Столь открытое зачисление по рекомендательному письму, как в этом случае, может быть очень опасным для тебя.

Председатель Сакаянаги до сих пор сохранял приятную улыбку. Однако, услышав эти слова, выражение его лица изменилось.

— Хоть и можно сказать, что вы отошли от дел, вы остаётесь впечатляющей фигурой, Аянокоджи-сенсей. Вы весьма хорошо информированы, — сказал Сакаянаги.

— Его рекомендовали в эту школу тайно. В тот момент, когда ты получил это рекомендательное письмо, его зачисление было решено. Другими словами, странно, что любые ученики, кем бы они ни были, дисквалифицируются, если у них нет рекомендации. Я не прав?

Казалось, они обсуждали вещи, о которых ученик вроде меня никогда не должен был знать.

— Киётака вообще не должен был быть среди возможных кандидатов. Ты должен был дисквалифицировать его в тот момент, когда увидел, что Цукаса не приедет.

— Вы правы, что его изначально не было в списке учеников, которых мы планировали принять. Обычно мы отклоняем неожиданные заявления от учеников, не входящих в наш список, и у нас есть собеседование и экзамен, чтобы замаскировать этот факт. Он единственный ученик, чьё зачисление я одобрил, основываясь исключительно на собственном суждении. Вы можете быть здесь, потому что хотите забрать его обратно, но теперь он один из наших ценных учеников и находится под нашей опекой. На мне лежит ответственность защищать учеников этой школы. Даже если эта просьба исходит от вас, боюсь, я должен отказать. Пока сам Киётака не пожелает уйти, разумеется, — сказал Сакаянаги, глядя в мою сторону.

— Не шути со мной, — выплюнул мужчина.

Однако председатель продолжил говорить.

— Если вы всё ещё хотите его отчислить, мы организуем трёхстороннее обсуждение с вами, Киётакой-куном и представителем школы, пока не придём к соглашению.

Председатель, по сути, отверг моё исключение. У мужчины не осталось козырей.

— Если дела обстоят так, я найду другой способ.

— Что вы намерены делать? Если это что-то экстремальное, то...

— Я понимаю. У меня нет ни малейшего намерения оказывать на тебя давление, — сказал мужчина. — У тебя не должно быть жалоб, если Киётака будет исключён в соответствии со школьными правилами, верно?

— Да. Я могу заверить вас, что школа не будет предоставлять ему особых привилегий только потому, что он ваш сын, — сказал Сакаянаги. — Как и никому из других ваших учеников.

— В таком случае, мы закончили разговор. Прошу меня извинить, — мужчина встал с дивана, слегка кивнув.

— Когда мы встретимся снова?

— Точно не здесь.

Я подал голос.

— Если ты называешь себя родителем, почему бы не заходить в школу время от времени?

— Прийти в такое место один раз – уже более чем достаточно, — с этими резкими словами мужчина покинул кабинет.

— Фух, — выдохнул Сакаянаги. — Ощущение, будто сидишь на иголках, когда Аянокоджи-сенсей рядом, не так ли? Тебе, должно быть, пришлось нелегко.

— Нет, не особо, — ответил я.

Теперь мы остались только вдвоём. Председатель Сакаянаги посмотрел на меня добрыми глазами.

— По правде говоря, я знаю о тебе и твоих друзьях уже давно, — сказал он. — Но ты и так это знаешь, конечно... Я никогда не говорил с тобой напрямую, но я присматривал за тобой. Сенсей всегда высоко отзывался о тебе.

— А, так вот как тот механизм был убран.

— Механизм? Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Что более важно, этот человек, похоже, знал, чем занимались Нао, Карма, Микото и я...

— О, не бойся. Он знает лишь общие черты, чтобы следить за успеваемостью своих учеников. Ежемесячные табели, которые мы отправляем родителям, если угодно. Но школа не делится внутренней информацией.

Интересно, сколько школа на самом деле знает о наших делах. Особенно Кармы и Нао.

— Понятно.

— Не спросишь меня о моей связи с Арису?

Я покачал головой.

— Я уже знал, что у неё и у председателя школы одинаковая фамилия. Соединить точки было не так уж сложно.

Отчёты Нао тоже сыграли свою роль, но это не имело значения. Это позволило мне понять, откуда она знала о Белой Комнате.

— О, но она в классе A не только потому, что она моя дочь. Наши оценки справедливы.

— Не сомневаюсь... Также то, что сказал мой отец ранее.

— О твоём зачислении в эту школу?

— Именно.

— Понимаю. Ну, всё так, как сказал Аянокоджи-сенсей. Мы принимаем только тех учеников, которые, по нашему мнению, заслуживают места. Мы связываемся и работаем с администраторами средних школ, чтобы проводить предварительные общенациональные опросы и определять, кто квалифицирован. Собеседование и экзамен — для видимости. Ученик может валять дурака на собеседовании или получить ноль на экзамене, в то время как его зачисление уже было решено. Конечно, сюда подают заявления ученики со всей страны, так что тесты — удобная дымовая завеса, — объяснил Сакаянаги.

Значит, даже если кто-то набрал идеальные 100 баллов или идеально показал себя на собеседовании, ему всё равно отказали бы, да? Отвергнутый ученик никак не смог бы узнать правду. В этом был смысл. Слабые ученики, такие как Судо и Ике, и те, у кого было проблемное прошлое, как у Каруизавы, смогли поступить, несмотря на свои проблемы.

Блестящие характеристики и академические способности явно были не единственным, что имело значение для этой школы.

— В тот момент, когда я решил принять тебя, твоё зачисление было гарантировано, — продолжил он.

Это была исключительно своеобразная школа. Я сомневался, что во всей Японии есть ещё одна такая.

— Я уверен, что и у тебя, и у Аянокоджи-сенсея есть вопросы. Со временем ты поймёшь. Ты увидишь политику воспитания, к которой мы стремимся, и эффект, который мы надеемся получить, — сказал Сакаянаги. Его голос был полон уверенности. — Я не могу сказать тебе больше. Ты ученик, а я тот, кто управляет школой, в конце концов.

Вероятно, он рассказал мне столько лишь потому, что тот человек нацелился на меня.

— Как ответственное лицо, я буду защищать своих учеников согласно правилам. Ты понимаешь?

Другими словами, если я не буду следовать правилам, Сакаянаги не сможет мне помочь.

— Разумеется. Я также понимаю, что этот человек попытается сделать теперь. Прошу меня извинить.

— Очень хорошо. Продолжай стараться изо всех сил.

С этими словами я покинул приёмную. Выйдя, я увидел Чабаширу-сенсея на некотором расстоянии. Она явно ждала окончания нашего разговора. Я слегка поклонился ей и попытался пройти мимо, но она пошла рядом со мной, подстраиваясь под мой шаг.

— Как всё прошло с твоим отцом? — спросила она.

— Как и ожидалось, полагаю, — ответил я, пожав плечами.

— Он наконец пришёл за тобой...

— Не нужно бояться, Чабашира-сенсей. Я никуда не ухожу.

— Я не боюсь, — твёрдо ответила она.

— Вы пытаетесь скрыть, как сильно вы дрожите. И у вас это не очень хорошо получается, — сказал я ей.

Она не смотрела мне в глаза. И пыталась скрыть свои эмоции от любого стороннего наблюдателя изо всех сил, но даже так она не могла полностью скрыть своё беспокойство.

— ...И ты вырос с этим человеком? Не считая председателя, он, должно быть, первый родитель, вошедший на территорию школы.

— Вы преувеличиваете, — сказал я. — Я уверен, что родители приходили подписывать документы об отчислении и тому подобное.

Она раздражённо вздохнула.

— Что теперь?

— Почему бы вам не рассказать мне, откуда вы знали о моем отце до сегодняшнего дня? — предложил я, приподняв бровь.

— Председатель Сакаянаги сообщил мне о тебе. Он думал, что у меня нет интереса к классу A, поэтому попросил присматривать за тобой, сказал, что ты особенный, что я должна убедиться, что у тебя спокойная жизнь.

— И я полагаю, рекомендательное письмо также подогрело ваш интерес...

— Председатель представил тебя как кого-то выдающегося, и ты прибыл сюда, будучи другом трёх самых способных первокурсников. Очевидно, я попыталась бы воспользоваться преимуществом, — заявила она. — Поэтому тебя поместили в класс D? Чтобы у тебя была спокойная и бессобытийная жизнь?

— Такова была идея. Я не планировал поступать в школу. Но появилась возможность, и председатель Сакаянаги вмешался, чтобы подтвердить моё зачисление вместо Цукасы...

— Того парня с идеальными баллами на вступительных экзаменах?

Я кивнул и продолжил объяснение.

— ...Итак, меня поместили в класс D из-за вас и вашего предполагаемого безразличия к классу A, как вы и сказали. Но я привлёк слишком много внимания и в итоге сделал именно то, чего вы хотели.

— Полагаю, в конце концов всё сложилось для меня удачно, — пробормотала она.

— Не будьте так самоуверенны, — заявил я. — Я буду помогать только тогда, когда увижу причину. И давайте не будем забывать про аудиозапись...

Чабашира-сенсей промолчала, вероятно, потому что знала, что проиграет спор, если ответит неосторожно.

Было ещё кое-что, в чём я хотел убедиться.

— Вы одержимы классом A. Однако ученики, которых школа назначала вам до сих пор, были ниже среднего. Вот почему вы ведёте себя безразлично, скрывая свои чувства. Я не прав?

Теперь она была совершенно не в состоянии посмотреть мне в глаза.

— Это всего лишь домыслы, Аянокоджи.

В её отрицании не было силы.

— Ваша ситуация изменилась из-за моего прибытия. Хотя у многих учеников класса D есть различные недостатки характера, вам повезло по нескольким фронтам. Сузуне, Коенджи, Хирата, Чиаки и даже Кушида – все они ученики, которые, если их правильно направить, имеют шанс подняться в высшие классы. Они дали вам надежду. Ваши скрытые желания снова начали ярко гореть... Всё встаёт на свои места, когда я вспоминаю комментарий Хошиномии в ваш адрес примерно в то время, когда я начал здесь учиться.

Хошиномия, старая подруга Чабаширы-сенсея, знала о её скрытом желании подняться в класс A. Я помнил, как она дразнила Чабаширу-сенсея по поводу желания «быть подчинённой более молодому мужчине» и о том, что для неё это невозможно. Возможно, она на самом деле намекала на то, что Чабашира-сенсей неспособна подчиниться власти. Что она желает, чтобы низший класс вытеснил высший; чтобы подчинённые свергли начальство.

— Вы хотите, чтобы я стал вашим билетом в класс A. А теперь председатель сказал, что будет присматривать за мной...

— Значит ли это, что ты перестанешь помогать? — она приподняла бровь. — Тебе больше не нужно, чтобы я защищала тебя.

— Кто знает?

— Это был просто вопрос, — ответила она с раздражением. — Тебе ничего не стоит ответить.

— Ну, я уже дал вам ответ.

У меня не было желания выделяться, когда я только начал учиться в этой школе. Я никогда не намеревался стремиться к классу A. Хотя она ещё не знала, что со мной делать, Чабашира-сенсей сделала свой первый ход во время экзамена на острове.

— Мудр не по годам, хм? — Чабашира-сенсей глубоко вздохнула и изобразила задумчивую улыбку. Её плечи поникли. — Я действительно могла бы исключить тебя, знаешь ли.

— Ложные обвинения работают недолго, Чабашира-сенсей...

Кроме того, Сузуне и Чиаки становились сильнее. Класс D в целом становился сильнее. Скорее всего, в следующем месяце мы станем классом C, и исключение ученика класса D стало бы тяжёлым ударом, от которого трудно оправиться.

— Значит, я должна довольствоваться твоими одноклассниками, когда есть такие люди, как Акабане? Ты видел, что случилось с классом C? Ты видишь, что происходит в том конфликте?

— Я же сказал вам. Я уже дал вам ответ, — заявил я ещё раз, засовывая руки в карманы.

Я не мог просто разорвать связи со своим классом. Даже если бы я мог себе это позволить, настраивать одноклассников против себя было не идеальным сценарием. Поэтому позволить Чабашире-сенсею цепляться за крошечный уголёк надежды было лучшим решением.

— Но если это вас успокоит, ничего не планируйте на пятницу после уроков. Возможно, мне понадобится, чтобы вы кое-что сделали... — закончил я.

— Ладно... Но если я когда-нибудь решу утащить тебя с собой, когда потеряю надежду?

— Не стесняйтесь попробовать. Ничто не вечно. Вещи постоянно меняются. Я не могу помешать вам делать то, что вы хотите, а вы не можете помешать мне делать то, что я хочу. После этого нам просто придётся посмотреть, какие осколки останутся, чтобы их собрать... И кто останется, чтобы их собирать.

Чабашира-сенсей ничего не сказала, когда я уходил. Похоже, у неё кончились патроны.

Воссоединение с отцом не было приятным, но сегодня я узнал кое-что интересное.