1 Том 78 Глава

Дэниел, вскинув обе руки, победно вскрикнул.

Вернувшийся с опозданием Джордж, узнав, что старший брат опередил его и взял первое место, в сердцах опустился на землю. Лора подняла его и мягко подбодрила. Джордж ещё долго переживал поражение, но, разумеется, не рискнул кидаться на брата с кулаками: перед учителем он не хотел выглядеть дурно, да и рядом сидел дядя Иан, чьего строгого взгляда Джордж опасался больше всего. О попытке буянить не могло быть и речи.

После игры в составление слов незаметно подошла пора ужина. Все четверо направились к дому: через поле, где под травой сгущались тени, к особняку, залитому мягким закатом.

За ужином Лора сидела напротив Иана, а затем, как это бывало обычно, вся семья перешла в гостиную. Мистер Фэрфакс спустился в подвальные комнаты чистить ружьё после охоты, зато остальные собрались вместе.

Оливия прилежно разучивала на рояле новую пьесу, Иан обучал Джорджа и Дэниела основам бильярда, а Лора помогала миссис Фэрфакс с пяльцами. Вечер вышел удивительно спокойным: музыка вплеталась в негромкие звуки сталкивающихся бильярдных шаров.

Лора, пользуясь лампой, смотрела, как ловко двигается игла в пальцах миссис Фэрфакс, и спросила:

— Часто ли мистер Далтон приезжает сюда писать этюды?

Миссис Фэрфакс бросила взгляд на брата и кивнула:

— У него это страсть всей жизни.

— А когда он начал рисовать?

— Вероятно, в восьмилетнем возрасте — это пришлось как раз к тому времени, когда я вышла замуж. Он всегда мог приезжать в Данвилл-Парк, но, разумеется, не мог бы гостить ежедневно. Оставшись один в Уайтфилд-холле, он всё больше уходил в рисование. Думаю, это и помогло ему пережить моё отсутствие. Он показывал вам свои зарисовки?

— Да.

— И рисует он неплохо, не так ли?

— Мне они показались куда серьёзнее простого увлечения.

— Вот именно. Из него вышел бы превосходный художник. Если бы он родился вторым сыном, имя его, возможно, знали бы и в столице. Но, будучи первенцем в семье Далтонов, он обречён оставлять своё самое сильное дарование лишь на уровне хобби. Жаль, конечно. Хотя надо отдать ему должное: управляет он имением превосходно.

— Раз он настолько любит Уайтфилд, то, пожалуй, не слишком сильно скорбит о несбывшейся художественной карьере.

Миссис Фэрфакс взглянула на Лору внимательнее:

— Вы удивительно верно понимаете Иана.

— Я не претендую на глубокое понимание, — улыбнулась Лора. — Я просто говорю то, что чувствую. Ещё в Лондоне я замечала, что, стоит ему заговорить об Уайтфилде, он словно светится. Это было не простое хвастовство имением… Скорее…

Лора подбирала слово.

— Скорее гордость и любовь. Такая, какую испытывают к ребёнку. Он живёт там, где любит, и бережёт то, что стало делом всей его жизни. Мне показалось, что мистер Далтон истинный счастливец.

— В этом вы правы, — сказала миссис Фэрфакс. — Ибо большинство титулованных бездельников вспоминают о собственных владениях только тогда, когда желают похвастаться размером дохода или новыми оранжереями. Для Иана же Уайтфилд сродни родной крови. Это и корни, и опора, и радость. Возможно, так бывает со всеми, кто родился среди белых лесов Уайтфилда. Полюбив этот край единожды, уже невозможно вырвать его из сердца.

Той же ночью Лора вошла в свою комнату, опустилась на стул, немного подумала и достала из сундука свёрток, аккуратно укутанный в белое кружево. Развернув его, она перенесла на стол и сняла покрывало: перед ней лежала картина Уайтфилда — тот самый подарок Иана.

Она придвинулась к лампе и долго рассматривала работу. Впервые — по-настоящему. Получив картину, она повесила её в гостиной и лишь изредка бросала быстрый взгляд — слишком тяжёлые тогда были мысли, слишком много путаницы в душе.

Теперь же она смотрела внимательно, вдумчиво, будто заново знакомилась с этим пейзажем. Более двадцати минут она изучала каждый штрих: лес, дом, снег, сияние, переливы цвета. Она видела форму глазами, осмысляла умом и принимала сердцем. И без труда почувствовала, какие чувства вложил художник. За мастерством стояла эмоция — и это была любовь.

Мысль вспыхнула отчетливо:

Иан Далтон действительно любит Уайтфилд.

И от понимания этого сердце Лоры забилось быстрее. Любовь к Уайтфилду будто передавалась ей самой — словно она тоже успела полюбить место, в котором ни разу не бывала.

Лора, получившая прекрасное художественное воспитание, видела множество работ — точных, воздушных, величественных, мечтательных. Но такие картины, что заставляют влюбиться в изображённое, встречаются редко. Это удел истинного таланта.

«Иан Далтон — настоящий художник», — подумала она, устанавливая картину на туалетный столик. Прятать такой дар в сундуке значило бы не ценить его вовсе.

Данвилл-Парк зеленел с каждым днём. По утрам Лора гуляла с Оливией, а затем они садились на прохладную садовую скамью и беседовали по-французски. Оливия говорила с запинками, а Лора мягко поправляла её грамматику.

Во время занятий французским Оливия была на редкость послушной ученицей. Сначала она пыталась держаться холодно и даже капризно, но стоило ей услышать, как свободно Лора говорит по-французски — не хуже прежней учительницы, мадемуазель Жанны, — как всякая заносчивость исчезла без следа.

Как бы по-детски она порой ни вела себя, Оливия понимала одно: перед человеком, у которого есть то, в чём ты нуждаешься, стоит умерить характер.

Она быстро заметила, что у Лоры множество достоинств, и решила отложить ребяческую ревность, чтобы учиться всему, чему только можно. При этом Оливия была достаточно сообразительной, чтобы понять: Лора может научить её не только французскому.

Примерно на сороковой день после приезда Лоры Оливия получила приглашение на день рождения подруги Лидии. Последний месяц она прилежно занималась и почти не бывала в обществе, поэтому с самого утра начала наряжаться, а затем, вся в волнении, отправилась в дом подруги.

Девушки, не видевшие её целый месяц, удивились переменам. Походка стала спокойнее, манеры — изящнее, выражение лица — благороднее, как у настоящей молодой леди. Подруги сразу догадались, что у такой перемены должна быть причина.

А когда Оливия села за рояль и сыграла для именинницы Шопена, а затем прочла стихотворение — чисто, уверенно, на прекрасном французском, — их удивление лишь усилилось.

Оливия, ловя восхищённые взгляды, радовалась про себя. Целый месяц она наблюдала за Лорой — за каждым жестом, взглядом, словом — и подражала ей именно ради такого эффекта.

Но она не остановилась и на этом. Пересказывая подругам услышанные от Лоры истории о лондонском свете, Оливия постепенно завладела всеобщим вниманием. Скоро слушали только её, а именинница Лидия незаметно отошла на второй план.

Лидия, столь же тщеславная, как и сама Оливия, обиделась до глубины души. Однако остальные девушки её состояния не заметили — рассказы об обществе были слишком увлекательны.

Для юных барышень, чей дебют ещё впереди, нет темы заманчивее, чем сплетни и новости большого света. Обычно ими делилась Лидия: её двоюродная сестра, мисс Кристин Сэммон, уже вышла в свет и время от времени писала ей письма.

Но, уехав в Лондон, мисс Сэммон быстро погрузилась в столичную суету и теперь присылала Лидии лишь редкие, сухие строки — раз в две недели. Знания Лидии о свете давно перестали быть свежими.

На этом фоне рассказы Оливии звучали как откровение. Она описывала привычки тех, чьи имена девушки видели только в газетах; рассказывала, кто нынче задаёт тон в обществе и какими скрытыми путями этот человек укрепляет своё влияние.

Подруги слушали с раскрытыми ртами. И когда Оливия прервала речь, чтобы сделать глоток чаю, Ребекка, сидевшая рядом, не удержалась:

— Оливия, откуда ты всё это узнала?

Оливия, желая придать своим словам больший вес, ответила прямо:

— Помнишь, я говорила о новой гувернантке? Это мисс Лора Пендлтон из семьи Пендлтонов.

— Из тех Пендлтонов? Из старинной конуэльской знати? И такая барышня — твоя гувернантка?

— Да.

Девушки округлили глаза и воскликнули от восторга. И тут Лидия, до сих пор молчавшая, вставила:

— Ах, это та самая мисс Пендлтон, с которой дружила моя кузина?

— Дружила? — переспросила Оливия без задней мысли. — Когда я спрашивала мисс Пендлтон о мисс Сэммон, она сказала, что та была лишь одной из многих дам, которые изредка заезжали выпить чаю.

Слова прозвучали слишком небрежно — и Лидию будто ударило. Она почувствовала, что кузину унизили, и резко произнесла:

— Возможно, так и есть. Моей кузине вовсе не обязательно было бы знать мисс Лору Пендлтон. Ей незачем дружить с… подобными особами. Это лишь повредило бы её репутации.

Оливия изумилась столь резкому тону — и, что удивительно, ощутила неприятное чувство, будто обидели её саму.

— И что же в мисс Пендлтон плохого? — спросила она.

— Ты ведь знаешь, — с холодной интонацией ответила Лидия. — Я говорю о её происхождении.

Оливия, разумеется, ничего не знала. Внутри у неё всё похолодело, но показать невежество было бы невыносимо унизительно. Поэтому она поспешила ответить:

— И что же с происхождением?

— Ты спрашиваешь «и что же»? Удивительно. Я бы сказала, что допустить такую особу в дом — поступок великой смелости. У твоих родителей явно очень широкие взгляды.