Глава 60.0
Одежда гувернантки — вопрос непростой. Она должна быть элегантнее, чем у прислуги, но скромнее, чем у хозяйки дома. Драгоценности исключались, как и платья с глубоким вырезом или подчеркнутыми формами.
Энн оказалась в затруднении. Пусть мисс Пендлтон и отличалась бережливостью по сравнению с другими барышнями света, всё же её гардероб состоял главным образом из вещей для приёмов и балов. В сундуке лежали наряды для званых обедов, вечерние туалеты, платья для чайных встреч и прогулок, и ни одно не выглядело достаточно скромным.
Из двадцати платьев Энн сумела подобрать лишь три, которые хоть как-то подходили бы для гувернантки: серое муслиновое с чёрной вышивкой по краю, простое зелёное в клетку и коричневое шёлковое, которое можно было признать сдержанным, если набросить на него неброский плащ.
Эти вещи она аккуратно уложила в сундук. Половина места была занята. Мисс Пендлтон заполнила остальное книгами и письмами: латинской Библией, сборником греческих поэм, немецкой философией и французскими эссе.
Затем она велела Энн сжечь все ненужные бумаги и письма, а сама подошла к туалетному столику. Там сложила любимые сетки для волос, собрала украшения в небольшой мешочек и спрятала его в глубине сундука. Туда же отправились простые перчатки, туфли и шали. Белую кружевную шаль, после колебаний, она тоже положила.
Когда Энн вернулась, доложив, что всё сожжено, мисс Пендлтон окинула взглядом комнату, проверяя, не забыла ли чего.
— На похороны вы ведь пойдёте? — спросила Энн.
Лора покачала головой.
— А на оглашение завещания?
Мисс Пендлтон слегка улыбнулась.
— Мне там нечего ждать.
— Но почему?
— Дядя переписал завещание. Вернее, попросту его подделал. Всё, что у меня осталось, — этот сундук.
Энн ахнула и воскликнула:
— Но это невозможно! Вы же вызывали адвоката, был нотариус!
— Эти господа получили по десять тысяч фунтов, — сухо ответила Лора.
— Невероятно! Какая жестокость!
Лора молча подошла к столу, собрала тетради и чернильницу. Энн не выдержала:
— Подайте в суд, мисс!
— В суд?
— Да! Мой жених — адвокат. Пусть опыта у него ещё немного, но он умен и талантлив. Он уже трижды выигрывал дела и не проиграл ни разу! Ради вас он точно выступит!
Лора посмотрела на Энн, мягко коснулась её плеча.
— Спасибо, Энн.
— Не благодарите! Вы всегда были добры ко мне. Когда я только начинала и делала ошибки, вы прощали меня. Вы помогали даже моим сёстрам, которых никогда не видели. Я обязана вам… После оглашения завещания я дам показания…
— Энн, — тихо сказала Лора, качая головой.
— Но ведь нельзя так просто отступить! Подделка завещания — преступление! Вы непременно выиграете! Неужели вы не хотите вернуть наследство вашей бабушки?
— Хочу, конечно. Но я не могу жертвовать всем ради почти невозможной победы.
— Почти невозможной? Но почему? У нас есть свидетели, я сама готова свидетельствовать! Чем вы рискуете?
— Твоим браком.
— Что?
— Мой дядя никогда не уступит. Вспомни: он тянул тяжбу с бабушкой семь лет, пока та не сдалась. Если твой жених возьмётся за это дело, его карьера и ваше будущее окажутся под угрозой. Брак придётся откладывать на годы.
— Пусть! Ради вас я готова на всё!
Лора снова покачала головой.
— Это неразумно. Даже выиграв, я потрачу всё на судебные расходы. Лучше направлю силы на преподавание. К тому же, эти деньги никогда по праву не были моими. Забудем об этом, Энн.
— Но это так несправедливо! — воскликнула девушка и, не выдержав, расплакалась.
Лора смотрела на неё с тихой грустью. Энн всегда болела её судьбой больше, чем она сама, и выражала вслух то, что Лора привыкла сдерживать.
— Всё будет хорошо, — сказала она. — У меня есть немного сбережений и знания. Я найду место гувернантки. В Лондоне едва ли сыщется кто-то более образованный. Я справлюсь, Энн. А ты не плачь.
Она утешала служанку, пока та не успокоилась.
Затем Лора велела отдать её дорогие платья и шляпы прислуге — в подарок на прощание. Мужчинам-служащим она поручила раздать небольшие суммы. Энн снова заплакала, видя, что хозяйка до последнего выполняет долг перед домом.
Надев чёрный плащ поверх траурного платья и простую чёрную шляпку, Лора вышла из комнаты. В доме царила тишина: каждый переживал своё горе, и слуг поблизости не оказалось. Так ей удалось незаметно спуститься по лестнице и выйти в прихожую.
Там она остановилась, словно что-то удерживало её. Немного помедлив, обернулась к Энн:
— Принеси мне, пожалуйста, картину Уайтфилда из гостиной.
Энн поспешила в гостиную. В этот момент сверху послышались тяжёлые шаги. Это был Джеральд Пендлтон.
— Час истёк. Убирайся.
— У меня остались вещи, которые я не успела собрать, дядя.
— Мне всё равно. Вон отсюда, пока я не велел слугам вышвырнуть тебя!
Мисс Пендлтон осталась на месте. Тогда он грозно позвал слуг. Те, запыхавшись, прибежали.
— Уберите её.
Но по его приказу слуги замялись.
— Вы не оставляете мне даже минуты для достойного прощания. Вашу волю я поняла. Больше ни о чём просить не стану.
Мисс Пендлтон подняла тяжёлый сундук. Плечо пронзила боль, но, стиснув зубы, она потащила его к выходу. Один из слуг хотел помочь, но голос Джеральда прогремел:
— Кто посмеет ей помочь — вылетит отсюда босиком!
Все тут же оцепенели. В этот миг Энн вернулась из гостиной с картиной и, увидев происходящее, бросилась к своей госпоже, схватившись за сундук.
— Позвольте, я понесу, барышня!
— Нет, Энн. Не нужно…
— Отставить! — раскатился громовой голос Джеральда.
Энн вскинула на него глаза, полные слёз, и выкрикнула:
— Это бесчеловечно! Слишком жестоко, сэр!
— Энн! Довольно!
Со слезами в глазах девушка посмотрела на Лору. Но та покачала головой: неповиновение означало бы для Энн немедленное увольнение.
Мисс Пендлтон взяла у неё картину, снова вцепилась в сундук и, таща его из последних сил, покинула дом Пендлтонов.
Так, из самого роскошного таунхауса на Гросвенор-стрит, из дома, где она была хозяйкой двенадцать лет, мисс Пендлтон была изгнана. Без помощи слуг, без единого прощального взгляда.
Сундук в обеих руках, она шаг за шагом шла по Гросвенор-стрит. Ночь была тиха, людей вокруг не оказалось. Лора направлялась к Гросвенор-сквер.
В тёмном парке не было ни души. Она опустила сундук на землю и присела на скамью. Глубокая ночь. Ни одного прохожего.
Сутулясь, Лора коснулась рукой траурного платья. Она никогда раньше не надевала его. Лишь приготовила на случай дня, который должен был настать. И этот день настал.
Сегодня она осталась совершенно одна.
У неё была бабушка. Были слуги, готовые слушать её распоряжения. Были знакомые в свете, были подруги. Но, оглянувшись назад, Лора понимала: она всегда чувствовала себя одинокой.
Как пылинка, плывущая в воздухе: вроде есть, а будто бы и нет. Всегда приходилось доказывать свою нужность.
Двенадцать лет напряжения и тревог. Бесконечные мигрени. Худоба, которую не удавалось скрыть, как бы она ни старалась есть. Ни одного по-настоящему спокойного дня. Отдушиной были лишь мечты о будущем вдали от дома Пендлтонов, и то — мимолётные.
Но вот день настал — и она ощутила, будто упала в колодец, без дна и конца, в бесконечный мрак.
Бабушки больше не было. Из дома, где прошли двенадцать лет, её выгнали. С миром, что держал её в клетке, пришлось проститься. Даже имя Пендлтон теперь словно перестало ей принадлежать. Она чувствовала себя изгнанницей, растением, вырванным с корнем из земли.
Лора сжалась ещё сильнее. В животе пусто и холодно, будто все жилы оборвались.
И вдруг ей подумалось: та стена, что держала её в заточении, возможно, была и защитой. Она так жаждала свободы, но теперь, вырвавшись, задыхалась, как рыба, брошенная на берег.
Она глубоко вдохнула. В лёгкие вошёл свежий июньский воздух. И в этом она увидела милость: хорошо, что покидает дом летом, а не зимой. Зимой всё было бы ещё мрачнее.
Она сидела так долго. Силы не возвращались. Даже заплакать не хватало энергии. Всё внутри казалось выжженным.
Только пустота. Она подняла голову и посмотрела на Гросвенор-сквер, погружённую во тьму.
Вдруг с губ сорвался глухой смешок. Забавно, что именно сюда её привели ноги, хотя долгие двенадцать лет она обходила это место стороной.
Двенадцать лет назад… Её первая любовь. Давний скандал, который свет давно забыл.
Но память Лоры хранила его так ясно, словно всё случилось вчера. Стоило начать забывать — он приходил к ней во сне.
Это воспоминание, словно жемчужный кулон на её шее, запирало сердце и не позволяло открыться никому.