На самом деле взаимные чувства

Глава 24. Единые мысли

---

Когда по поручению барышни Энн сказала джентльмену, что приёма не будет, он, как будто и ожидал этого, спокойно попросил хотя бы передать письмо. Но в итоге оставил лишь визитную карточку и, не добившись ничего, ушёл. Правда, ещё несколько часов он бродил неподалёку от дома, словно надеясь её всё же увидеть.

Наблюдая за всем этим, Энн не могла не догадаться, что на том самом пикнике между ними что-то произошло.

Неудивительно, что ей было невыносимо любопытно, что же написано в том письме.

Что там может быть? Просто вежливое прощание? Но тогда барышня не выглядела бы такой подавленной. Признание в любви? Или, может быть… предложение руки и сердца? Но если так, тем более невозможно объяснить её теперешнюю угрюмость.

«Ах, если бы моя барышня была как эти глупые девчонки из других домов — рассказывала бы служанке про свои дела сердечные от начала до конца!..» — с досадой подумала Энн.

Она лишь вздохнула и продолжила расчёсывать ей волосы. Если барышня захочет — сама всё расскажет. Закончив, она заплела их в свободную косу, чтобы во сне они не мешали.

И тут её терпение было вознаграждено: мисс Пендлтон заговорила.

— Энн, мистер Далтон сказал мне что-то вроде предложения.

«Я так и знала!» — мысленно ахнула Энн, но вслух лишь сдержанно отозвалась:

— Ах вот как? Он признался вам в своих чувствах?

— Не совсем. Он сказал нечто такое, из чего можно было бы догадаться.

— Барышня, я, конечно, неграмотная, и слова вроде «догадаться» мне трудны. Но по тому, как вы это сказали, выходит, что он намекнул, а не сказал прямо, да?

— Примерно так.

— Так значит, вы поэтому ни с кем не встречаетесь? Всё это время делали вид, будто простудились?

— Да. Он, должно быть, уже понял. Ты тоже заметила, правда?

— Конечно.

— Я так и думала. От тебя ничего не утаишь.

— Барышня… выходит, вы хотите отказаться от его предложения?

Мисс Пендлтон кивнула.

— Но, простите, ведь он — достойнейший человек… нет, неважно. Конечно, вам решать. Но… прятаться — глупо. Принять или отказать — это ваше право. Раз мужчина может предложить, то женщина вправе отказать. И это не грех.

— Энн, ты абсолютно права. Во всяком случае, если говорить теоретически.

— Не знаю, что значит «теоретически», но, наверное, «по-умному рассуждая», да?

— Именно. Ты быстро улавливаешь суть. А значит, понимаешь, как это щекотливо. Когда такая женщина, как я, отказывает такому мужчине, как он — это считается почти дерзостью.

— А что значит «такая женщина»?

— Без приданого, да и возраст уже не совсем юный.

— Но он же всё это знал, и всё равно — он ведь вас выбрал!

— Я признательна ему за его чувства. Но чувства — это одно, а брак — совсем другое.

— Почему же?

— Этот брак будет неравным. У меня нет ничего, кроме самой себя. Даже если ему и будет достаточно только меня — это лишь пока любовь пылает.

— Но его любовь может длиться всю жизнь. Вы ведь красивы и благонравны. Если он действительно человек высокой морали, то всегда будет вам верен. А если у него утончённый вкус, он никогда вами не пресытится.

Мисс Пендлтон едва заметно усмехнулась:

— Ты всегда видишь во мне лучшее, Энн. Но дело тут вовсе не во вкусах.

Энн хотела что-то возразить, но сдержалась и молча закончила плести косу.

Мисс Пендлтон встала и подошла к окну. Энн взяла с кресла кружевную шаль, накинула на плечи барышни, положила руку ей на плечо и тихо спросила:

— А что насчёт чувств, барышня? Разве у вас совсем нет к нему симпатии?

Мисс Пендлтон помолчала. В её молчании чувствовалась внутренняя борьба.

— Энн, знаешь, какое самое большое преимущество быть старой девой?

— Какое?

— Можно спокойно, без напряжения, дружить с молодыми джентльменами. Я слишком полагалась на это. И потому он… неправильно всё понял. Энн, я не люблю его. Совсем.

Но Энн уловила в этой паузе нечто иное — нерешительность. Она поняла: сказанное не было полной правдой.

Тем не менее, она не стала спорить. Знала: мисс Пендлтон не поддаётся на уговоры, а дела сердечные не разрешаются третьими лицами.

Когда прическа была закончена, Энн пожелала спокойной ночи и вышла.

Щелчок закрывшейся двери отозвался в тишине. Мисс Пендлтон осталась одна. Она не находила себе места: садилась, вставала, подходила к окну — и отходила обратно, садилась в кресло-качалку — и снова поднималась...

В конце концов её шаги привели её к туалетному столику. Рука машинально потянулась к письму. Она развернула его и снова стала читать. Почерк ровный, слова — сдержанные и благородные. Несмотря на спешку, он нашёл время написать письмо и передать обещанный подарок. Он был действительно хорошим человеком.

Но когда её взгляд достиг подписи — «Иан Далтон» — она задержала дыхание. Перед глазами тут же встал его последний взгляд.

Прямой, пронзительный, как стрела. Чистое чувство, не оставляющее места сомнению.

Письмо выскользнуло из её рук. Она сжалась, плечи задрожали.

Та страсть, с которой он смотрел на неё, пугала. Он не просто выражал свои чувства — он обрушивал их на неё всей мощью. Это был не безобидный интерес, а всепоглощающее желание.

Если бы он сказал это в доме или при людях — она бы справилась. Но тогда они были в лесу. Совсем одни. Она испугалась и сбежала.

А потом он приходил снова и снова. А когда она не вышла к нему — начал кружить вокруг дома. Всё это говорило: чувства его — подлинные, не мимолётные.

Прошла неделя. Неделя мучительного беспокойства. Она всё пыталась понять — когда же это началось? Всё это время они были просто друзьями. Она была уверена, что не годится ему в жёны. И потому позволяла себе ту открытость, которую, быть может, не должна была проявлять.

Она вновь посмотрела на письмо. Он уехал в Уайтфилд.

С одной стороны — это было облегчением. Там, вдали, он, возможно, остынет. И если по возвращении они вновь станут друзьями — что ж, она будет только рада. Ведь, несмотря на признание, он всё ещё оставался ей дорог. Как друг.

Нет.

Мысль возникла мгновенно. — Лора, не обманывай себя. Это чувство — только страх?

Мисс Пендлтон прикусила губу. Она снова развернула письмо. «Я вернусь». Эти слова — обожгли, и тут же отступили, и снова кольнули.

Он уехал. Но он вернётся. И она… была этому рада. Не столько его отъезд тронул её, сколько обещание вернуться. Разве это просто дружба?

Нет. Сказать так — значило бы солгать. А она не хотела лгать себе.

Всю неделю она скучала. Ей не хватало его. Его визитов. Его взглядов. Узнав, что он уезжает, она растерялась. И перечитывала письмо снова и снова — только чтобы унять это чувство.

Он увлёкся ею — но и она, сама того не замечая, стала тянуться к нему.

Письмо снова было в её руках. Пальцы дрожали. Сердце билось так громко, что, казалось, его было слышно в тишине.

Она не хотела признавать это чувство. Оно пугало. Оно было чужим, как незваный гость.

Оно не сулило счастья. Лишь напрасную надежду, разочарование, страдание. Она уже знала, каково это.

— Он меня любит. Разве этого недостаточно?

Мысль была соблазнительна. Если они чувствуют одно и то же — чего бояться?

Но даже произнося это, она уже нащупала у горла жемчужный медальон. Сняла его.

В центре — овальный кулон с тонкой гравировкой в форме фиалки. Она нажала на едва заметную кнопку.

Крышка откинулась. Внутри — миниатюрный портрет. Профиль молодой женщины. Серые глаза. Рыжие волосы. Белая кожа, утончённые черты. Её мать — Долорес Пендлтон.

Умершая в восемнадцать лет, она застыла в этой рамке — юная, прекрасная, и навеки живущая у сердца дочери.

Мисс Пендлтон провела пальцем по серебряной оправе.

Если бы не умерла, она была бы сейчас зрелой женщиной рядом. Но нет. Она погибла — далеко от Лондона, в убогой лачуге, после тяжёлых родов, без помощи, без врача. В нищете.

Этот кулон ей повесил на шею отец, когда привёз в дом бабушки. Ей было тогда семь. Он сказал, что обязательно вернётся. Но не вернулся.

С тех пор родители для неё — лишь в этом медальоне.

Он стал частью её самой. В детстве она открывала его — чтобы забыться. В интернате — чтобы не чувствовать одиночества. В дебютные годы — чтобы хоть кто-то понимал.