Глава 111.0

1990 год, 15 декабря.

Зимнее солнце отчаянно пыталось пробиться сквозь плотную завесу облаков, окрашивая всё в бледные, рассветные тона, но мир пока оставался серым, а ещё снега всё не было. Я стоял около небольшой пристройки на территории Хогвартса — загона, расположенного чуть поодаль от хижины Хагрида. Здесь уже больше двух веков содержали тех самых созданий, которые служили школе верой и правдой. Нет, речь не о домашних эльфах. Это был загон для свободолюбивых фестралей, который был нужен лишь временно, чтобы показывать им человеческие лица и восстанавливать в памяти то, что они прирученные создания.

Нужно было больше двух сотен фестралей чтобы их всех запрягать в школьные кареты. Это были удивительные создания, дикие животные иной природы, обитающие в Запретном Лесу. У них были десятки малых стай в лесу. На месяц-другой бралась вот такая мелкая стая с вожаком, голов на двадцать, о них Кеттлберн и заботился. А так как это были свободолюбивые животные, то их отпускали после месяца, максимум двух и дальше держали уже другую стаю. Таким необычным образом удавалось держать баланс между их свободолюбием и приручением.

Главное было завлечь самого крупного — вожака, и остальные следовали за ним, особо не будучи против того, чтобы их кормили, но долго держать тоже было нельзя.

В пространственном хранилище моего чёрного саквояжа сегодня лежало два больших мешка с тухлым мясом — специально заказанным у мясника в Хогсмиде, пропахшим так, что обычного человека вывернуло бы наизнанку. За полгода, что я посещал УЗМС и добивался самостоятельного кормления этих созданий, немного привык к запаху тухлятины. Более того, я научился различать оттенки этого запаха… Это же так сложно догадаться, что свежая тухлятина пахнет легче, чем та, что начала протухать неделю назад. Ладно, если без шуток: фестралы, как выяснилось, тоже различали. Различали так хорошо, что предпочитали ту, что постарше.

Сегодня же я решил порадовать своих любимых созданий магического мира. Вместо того чтобы ограничиться маленьким количеством тухлятины, которое выдал бы Кеттлберн просто чтобы побаловать фестралей, я расщедрился на прощальный пир. Два мешка отборной, выдержанной в специальных условиях говядины. Фестралы, казалось, уже заждались меня — хотя видом они это не показывали, ибо они выше этого! Зато, хоть они не толпились у ограждений, но их светящиеся глаза горели в утреннем сумраке, как десятки маленьких лун. В таком спокойствии и вся прелесть этих созданий.

Я вошёл через калитку, и привыкшие ко мне фестралы выстроились в ряд, как почётный караул. Они были прекрасны:

Громадные крылатые кони вороньего вида, больше похожие на скелеты, обтянутые гладкой шероховатой кожей. Их драконьи морды выглядели опасно(и были опасными), а с широко открытые белые глаза без зрачков — были глазами, которые видели то, что скрыто от живых. Этих машин смерти, дополняли острые клыки, которыми они с лёгкостью могли оторвать кусок мяса от туши. А огромные кожистые крылья, сложенные за спиной, напоминали крылья летучих мышей. А длинные чёрные хвосты лениво хлестали по земле.

Идеальные создания! — думал я каждый раз, когда видел их. По крайней мере, до тех пор, пока не начинал их кормить. Меня всегда немного коробит, что эти прекрасные, по моему мнению, создания, предпочитали тухлое мясо. Ведь глубоко внутри я отторгал падаль. Лучше уж быть хищником до самого конца… Я бы выбрал свежую плоть, трепещущую и горячую. Но кто я такой, чтобы судить вкусы самых детей смерти?

Забавно, что стоя здесь, я не боялся монстров пятого класса опасности. Обычные фестралы, несмотря на то что были падальщиками, могли с играющей лёгкостью расправиться хоть с человеком, хоть с медведем, хоть с кем угодно. Но прирученные фестралы, уже давно привыкшие, что мальчик с цветом волос, как их глаза, кормит их и гладит, не трогали. Первым ко мне двинулся Мор. Впрочем, как и всегда.

Имена были только у вожаков, остальных Кеттлберн не называл по именам, да и было бы сложно стольких назвать… и бессмысленно. В общем-то, Мор был крупнее остальных — на добрую дюжину сантиметров выше в холке, массивнее, с более широкой грудной клеткой. Его крылья же в размахе достигали больше пяти метров. Это был альфа этой небольшой стаи.

— Привет, Мор, — тихо сказал я, доставая наконец мешки с тухлятиной. Запустив руку внутрь, я достал первый кусок… склизкий кусок. Не сказать, что мне не было мерзко, но было бы неправильно кормить их в перчатках или через телекинез.

Фестрал склонил голову, а его светящиеся глаза на мгновение задержались на моём лице.

Он аккуратно, почти нежно, слизал мясо с протянутой ладони. Острые клыки даже не коснулись кожи. Я знал, что Мор мог бы откусить мне руку по самое плечо и даже не подавиться. Но он не откусывал. Почему-то не откусывал.

— Хороший мальчик, — пробормотал я, свободной рукой проводя по шее, там, где у простых коней обычно находиться длинная грива. Кожа же фестрала была жёсткой и холодной. Холод смерти парадоксальным образом давал жизнь этим магическим существам.

Вскоре Мор отошёл в сторону, уступая место стае. Остальные фестралы начали подходить, когда вожак дал знак. Я кормил их по очереди, и хоть я всем имён не дал, но знал их всех. Знал их повадки, знал, кто любит вырывать мясо прямо из рук, а кто предпочитает брать аккуратно. Знал, кто подпускает к себе только после того, как поест, а кто позволяет гладить себя во время еды.

Мор позволял всегда. Сейчас же он просто стоял чуть поодаль, и смотрел. Белые светящиеся глаза без зрачков буравили мне спину, напоминая о том, что за мной наблюдают. Наблюдает сама Смерть. И это было… так спокойно.

На самом же деле мне просто нравилось так думать, ведь я так обманывал себя, чувствуя, что себя особенным.

— Знаешь, Мор, — заговорил я, когда всех покормил с руки и погладил. Последнее было самым важным. — Всё вскоре изменится. И изменится кардинально.

Дальше же я просто вывалил остаток мяса из оставшегося мешка, не забыв оставить немного на дне для Мора. Фестралы начали доедать, я же подошёл к Мору, поставив перед ним мешок с оставшимся тухлым мясом.

Он начал есть, я же его тихонько гладил и чесал, думая о том, что собираюсь сделать сегодня. А ведь обратной дороги уже не будет.

Когда Мор закончил с едой, я присел на корточки, прислонившись спиной к деревянному столбу. Мор, словно понимая, что разговор будет долгим, опустился на землю в паре метров от меня, сложив крылья и положив драконью морду на передние копыта. Его светящиеся глаза посмотрели прямо в мои глаза. Будоражит!

— Возможно, это последний раз, когда я вас кормлю, — продолжил я, глядя в эти бездонные белые провалы. — Не знаю точно. Всё зависит от сегодняшнего дня. Если всё получится… у меня просто не будет возможности сюда приходить. Ни в этом году, ни потом. Но я всё равно надеюсь, что получиться.

Фестрал продолжал смотреть, я посчитал это как знак продолжать. Я знаю, что он не понимает меня, но мне так нравилось общаться с самим собой… а если точнее, то не совсем с собой. Ну в общем, суть понятна… мне не с кем говорить откровенно, вот и дошёл до такого…

— Спасибо тебе, — тихо сказал я. — Знаешь… рядом с вами, детьми смерти, я чувствую то, чего не чувствую больше нигде. — Я провёл рукой по земле, собирая горсть сухой травы и бессознательно перетирая её в пальцах. — Спокойствие. Рядом с вами я чувствую спокойствие. Потому что ты напоминаешь мне о том, что я… что часть меня уже была там. За гранью.

Кажется, в этот момент, я обращался не к фестралам и даже не говорил с собой… сейчас я скорее обращался к смерти… через это прекрасное существо, так тесно связанное с этим аспектом бытия.

Я ведь не боялся смерти. Ту часть меня, что жила до слияния с воспоминаниями маггла, смерть пугала — обычный человеческий страх перед неизвестностью, перед концом. Но после… после того, как две половинки ныне одной(почти) души соединились, страх исчез. Осталось лишь понимание и притяжение к этому явлению.

Но при этом, я не собирался умирать. Ни в ближайшее время, ни вообще — я твёрдо намеревался жить вечно, найти способ, разобраться в этом вопросе так же досконально, как разбирался во всём остальном. Но меня манила смерть как явление. Как сила. Как та сторона бытия, откуда пришла половина моей души и где должна была оставаться по всем правилам логики. Рядом с фестралами это ощущалось острее всего.

— Большинство людей живут и умирают, так и не узнав, как выглядят фестралы. А я… я могу смотреть на вас каждый день, если захочу. Могу кормить вас с руки. Могу гладить и чувствовать, как под пальцами бьётся ваша жизнь, которая так тесно переплетена со смертью. — Я помолчал. — Но мне нужно разобраться с делами. Наследство Блэков и библиотека. Ты даже не представляешь, Мор, какая библиотека меня ждёт. Богатейшая в Британии! Столько знаний и столько тайн… я даже боюсь представить, сколько времени уйдёт, чтобы хоть часть из этого переварить. — Я потёр переносицу. — Я многое не успел изучить в Хогвартсе. Столько книг в Запретной секции так и остались непрочитанными. Но не переживай. Библиотека Блэков будет интереснее. Как-нибудь выберу время и расскажу, что узнал. Если, конечно, ты захочешь выслушать.

Я посмотрел на Мора, и он просто рассматривал меня своим пустым светящимся взглядом. Ах да… я ведь рассказывал всё сам себе и обращался тоже к себе.

— Жаль, я многое не успел. Я так и не нашёл время на ритуал по получению анимагической формы, — вдруг признался я с ноткой досады. И понял, что как-то размяк. — Все ингредиенты собрал. Всё готово, но не было времени! А ещё… ещё я так и не разобрался в вопросе с Пивзом. Кровавый Барон молчит, а я, признаться, боялся в Самайн идти искать Пивза… там.

Фестрал не ответил. Фестралы вообще не отвечают — если отвечают, значит, уже шизофрения. Да что уж там, они ведь даже не издают звуков: не ржут, как обычные лошади, не фыркают, как гиппогрифы. Они ведь просто смотрят.

Я так болтал ещё долго, то и дело проверяя чтобы никого не было. Рассказывал о планах и о страхах, о том, как сложно держать лицо, когда внутри всё кипит от гнева и амбиций. О том, как тяжело быть тем, кем ты стал, когда вокруг столько идиотов, которые только и ждут, чтобы ты ошибся! Я рассказал и о том, что иногда хочется просто… уйти. Улететь куда-нибудь, где нет Дамблдора, нет Макгонагалл, нет Вэнса и Руквуда с его глупостью. Где есть только знания и куча времени.

Именно это чувство побудило меня решиться на сегодняшний шаг, который станет концом… во время собрания Клуба Дуэлянтов. К счастью, разговор с Вэнсом вчера вышел плодотворным, и всё должно пойти по плану. Как же приятно, что староста школы сейчас знает о совсем другом плане, нежели то, что получится в итоге.

Мор же слушал. Люблю молчаливых собеседников. Но, по-моему, у меня чёт не то с башкой. Хотя.. думаю такой вот монолог с самим собой, заменял мне сеанс с психологом.

Пора было возвращаться: скоро уже завтрак, а там и собрание Дуэльного Кружка.

Вот только я услышал тяжёлые, шаркающие шаги с характерным пристукиванием деревянной ноги о камень. Я резко обернулся.

Из-за угла загона показался профессор Сильванус Кеттлберн. Старый профессор, проработавший в Хогвартсе почти семьдесят лет, выглядел именно так, как и должен выглядеть человек, переживший шестьдесят два испытательных срока и оставивший где-то по пути большую часть конечностей. Одна целая рука и половина ноги — остальное заменяли магия и протезы, но один уцелевший глаз Кеттлберна оставался живым и острым и всё ещё способным замечать то, что другие предпочли бы не замечать.

— Мистер Малфой, — прогудел белоусый старый волшебник, подходя ближе. — А я думаю, кто это тут у нас фестралов балует. Хагрид сказал, что видел, как вы к загонам идёте. Решил проверить, не обижаете ли вы моих красавцев.

— Доброе утро, профессор, — я слегка склонил голову в знак приветствия с улыбкой на лице. — Ни в коем случае. Мы просто… беседовали, как и всегда.

Кеттлберн хмыкнул, подходя к ограде и заглядывая в загон. Мор поднял голову и узнал старого знакомого, а затем снова опустил морду на землю.

— Беседовали, значит, — повторил профессор, и в его голосе послышалась усмешка. — Знаете, мистер Малфой, я за семьдесят лет преподавания видел лишь нескольких студентов, которые любили фестралов. Но чтобы кто-то с ними беседовал… такое впервые. — Он покосился на меня одним глазом. — Вы вообще в курсе, что они не понимают человеческую речь? У них мозг не приспособлен.

— Профессор, я же просто пошутил. Потому что знаю об этом, — спокойно ответил я. — Но иногда легче говорить, если тебя не понимают.

Кеттлберн задумчиво почесал подбородок единственной целой рукой.

— Хм. Знаете, а ведь в этом что-то есть. — Он перевёл взгляд на фестралов, которые мирно лежали в загоне, переваривая утреннюю трапезу. — Они отчасти величественны, — вдруг сказал он тихо, чтобы потом резко поднять протез и громко продолжить. — Самые недооценённые существа во всём магическом мире! Все боятся, все шарахаются, а они просто… живут. И ждут, когда кто-то сможет их увидеть.

— Я вижу, — сказал я. — И вы видите.

— Да, — наконец произнёс он. — Видим. И это, мистер Малфой, говорит о нас больше, чем многое другое. — Он развернулся и, прихрамывая, направился обратно к хижине. — Заприте загон, когда будете уходить. И передайте Мору, что завтра я принесу им тухлой конины. Специально портил для “красавцев”.

— Передам, профессор, — ответил я, но не успел Кеттлберн удалиться, как я его окликнул. — Но… а вы передадите акромантулам, чтобы они больше не нападали на меня?

— Что-что, мистер Малфой? — Удивлённо повернулся старый профессор.

Сильванус Кеттлберн был отличным преподавателем — весёлым, любящим магическое зверьё и преподавание... несмотря на столько лет работы с детьми. Он даже помог мне с моей просьбой, покормить фестралов. Всему научил и показал в своё время, тем самым закрыв мой гештальт, связанный с тем, что мне нравились эти «красавцы». Вот только я не верю, что человек знающий о каждой твари в магическом мире, не заметил у носа гнездо акромантулов. И ладно, может, он на старости лет больше не заглядывает глубоко в лес, но следы-то эти существа оставляли, так же как и признаки жизни — например, то, что с каждым годом всё больше опасных существ из внутренней зоны Запретного Леса эмигрируют во внешнюю зону, где по идее должно быть намного безопаснее. В общем, он точно об этом знал.

— Профессор, как вы думаете, насколько было бы опасно держать гнездо акромантулов рядом со школой?

Кеттлберн замер. Его спина, и без того сгорбленная годами, словно бы окаменела. Пауза кажись... затянулась.