Глава 104.0

— И мне эта разобщённость никогда не нравилась! Ещё с первых дней я пытался это изменить. Начал с малого — предлагал вместе делать домашнюю работу в холле гостиной либо в Большом зале. Помогал тем, кто не справлялся, а если видел, что кому-то вредят… то защищал с друзьями от нападок других слизеринцев или гриффиндорцев. Но… некоторые долгое время пытались свести всё к вражде, зачем-то пытаясь со мной соперничать — непонятно зачем. Они видимо воспринимают цвет на мантии, как бык яркие цвета. А я… я просто хочу, чтобы факультет был единым. Сильным не только поодиночке, но и вместе. Может, с точки зрения профессора Макгонагалл, я выбрал не самые… корректные методы, но я искренне могу сказать, что не жалею и не считаю, что поступаю плохо или как-то нарушаю школьные правила.

Я замолчал, позволив словам «искреннего» раскаяния — тщательно выверенным и отрепетированным в голове по дороге сюда — прозвучать в тишине кабинета. Посмотрим, смогу ли я убедить Дамблдора оставить меня в покое. Хоть на такое, по идее, все должны были прикрыть глаза и не считать за нарушение, но Макгонагалл решила сделать исключение. Теперь всё зависело от Дамблдора. То есть, увидит ли он в моих действиях угрозу своему порядку. Хорошо хоть, что это никак не может повлиять на дело Сириуса и, соответственно, наследство Блэков.

Его лицо стало непроницаемым. Даже тёплая улыбка, что была до этого, пропала. Осталось только спокойное, изучающее лицо.

— Благие намерения, мистер Малфой, часто ведут к неожиданным последствиям, — произнёс он наконец, и его голос был лишён той бархатистой теплоты, которую я ожидал вновь услышать. — Стремление к единству похвально. Но единство, построенное на внутренней иерархии и… избирательном покровительстве, имеет свойство перерастать в нечто иное. В группу, которая начинает жить по своим законам, в ущерб общим правилам. Вы понимаете, о чём я?

Понимаю, конечно. Ты боишься, что я создам внутри Слизерина нечто, что позволит мне влиять на всех учеников школы. А ты точно не позволишь, чтобы какой-то третьекурсник портил твою абсолютную власть. Ледяная ясность озарила разум. Он не собирался прощать мне детские шалости. Он оценил масштаб потенциальной проблемы и сейчас решал, как её нейтрализовать.

Я сделал вид, что слегка смутился, опустив взгляд.

— Я… я не думал об этом в таком ключе, профессор. Для меня это было просто… попыткой навести какой-то порядок. Чтобы не было этой вечной грызни.

— Порядок — прерогатива школы, а не учеников, даже самых инициативных. Особенно когда инициатива принимает формы, вызывающие страх и недовольство среди других учеников.

Он не верил мне. Ни на йоту. И не собирался делать вид, что верит. Весь разговор принимал совсем иной оборот.

Нужно было резко сменить тактику. Играть в раскаявшегося идеалиста бесполезно. Он видел меня насквозь. Нужно было показать не раскаяние, а… податливость. Готовность смириться с его волей. Сделаю вид, что его слова для меня откровение.

— Я… я, кажется, начинаю понимать, — произнёс я тише, вложив в голос нотку осознания и досады на себя. — Я так увлёкся идеей, что не заметил, как… перешёл черту. Вы правы, профессор. Я не должен был брать на себя такие функции. Это… излишне.

Я поднял на него взгляд, стараясь сделать его ясным и открытым — взглядом ученика, которому мудрый учитель указал на ошибку. Внутри всё сжималось от бешенства. Конечно, это было невыносимо унизительно — отступать, прикидываясь послушным щенком, но это был единственный выход. Единственный способ выйти из кабинета без ярлыка «проблемного элемента», требующего постоянного контроля и действий.

Дамблдор слегка наклонил голову. В его глазах что-то промелькнуло — может удовлетворение от правильно усвоенного урока?

— Осознание — первый шаг к исправлению, — сказал он, и в голосе наконец появился слабый отблеск той самой теплоты. Но теперь она казалась фальшивой, как дешёвая позолота. — Я рад, что вы способны к рефлексии. Это качество зрелого ума.

— Спасибо, профессор, — я сказал тихо. В конце концов, он давал мне шанс выйти сухим из воды. — Вы… вы не представляете, как я рад это слышать. Признаться, отношение моего отца к вашей фигуре в качестве директора я никогда не разделял. А сейчас я вижу, что был прав в этом вопросе.

Это была рискованная карта. Упоминание отца и его неприязни, да ещё и попытка подлизаться, но я закладывал в это интонацию, будто бы просто признался в чём-то постыдном.

Так я играл на контрасте. Всё-таки отец и так этого не скрывает, то есть Дамблдор в курсе. А так я, может, смогу сыграть на желании Дамблдора расколоть ещё один твёрдый орешек чистопородного фанатизма.

Глаза директора как-то неуловимо изменились. И хоть я был не уверен, но, кажется, в них промелькнуло то самое, что я рассчитывал увидеть: проблеск новой идеи. Надежды на то, что сын Люциуса Малфоя, наследник двух могущественных и тёмных родов, не разделяет взглядов отца. Что в нём есть семя сомнений, которое можно взрастить. Что он, Дамблдор, сможет создать второго Сириуса Блэка. Считай, лояльного лидера нового поколения, который приведёт ещё часть старых родов в руки директора. Или, по крайней мере, нейтралитета.

Я был совсем не уверен, подыгрывает он мне или же нет. Всё-таки очень сложно, когда перед тобой сидит актёр, как ты, а скорее даже получше тебя. В общем, прочесть его мысли по выражению лица и телодвижениям было выше моих возможностей.

— Ты очень проницательный молодой человек, Арктурус, — сказал Дамблдор, и в его голосе зазвучала неподдельная теплота. — И очень смелый, чтобы высказывать такие мысли. Мир не чёрно-белый, как считают те, кто мало познали жизнь. Он полон полутонов. И самое важное — уметь видеть их и сделать правильный выбор в сторону более светлых оттенков.

Глубокие слова с мудрым, старческим голосом вызвали мурашки…

Ну, понятное дело, не имей он такой харизмы и умений, за ним бы не пошли столько фанатично преданных людей. Но если он посчитал, что я буду ещё одним таким, то он неприятно удивится в будущем… а пока я ему подыграю.

— Я постараюсь помнить об этом, профессор.

Мы сидели в тишине ещё несколько секунд. Была ли битва выиграна или же она была лишь отложена — решительно непонятно. И я, возможно, только что смог сыграть с могущественным, но чрезвычайно опасным человеком, который теперь может захотеть получить ещё одну фигуру в карман. И смотрел он на меня теперь не как на подозреваемого, а как на перспективный, немного заблудший проект. Проект, который требовал внимания и осторожного руководства. Или же он подыгрывает мне от начала и до конца. Если так, то дело плохо.

Я прекрасно понимал, что значит быть пешкой Альбуса Дамблдора, так что я в любом случае не поведусь, но если он лишь притворяется, то последствия могут быть любыми. А если таким вот образом удастся обезопасить шанс получения наследия Блэков, то будет ещё лучше.

Ибо, что если он, видя сложность быстрого освобождения Сириуса, решит подготовить запасной аэродром в виде меня. Скажем, за этот месяц подружиться со мной, захватить моё внимание простыми комплиментами и советами, а дальше, поссорив с отцом и приблизив к себе, получить Лорда Блэка, лояльного его словам и персоне. В общем, много вариантов открывалось для него, а значит, я смогу хотя бы недолго выдохнуть от этой проблемы и подумать.

По крайней мере, я рассчитывал на это, упомянув о несогласии с отцом. Эта маленькая «измена» в виде намёка на независимость мышления была рассчитанной подачей.

Директор, как я предполагаю, может увидеть в этом возможность. Ведь в его глазах, я буду даже лучше сломленного Сириуса из Азкабана. Наследник, которого можно переубедить, воспитать и обратить в свою веру.

— Знаете мистер Малфой, — заговорил Дамблдор, и его голос стал ещё более задушевным, почти ностальгическим, — вы напоминаете мне одного ученика, Сириуса Блэка. Он тоже был наследником древнего, гордого рода, полного предрассудков и традиций. И в нём тоже горел огонь, желавший изменить что-то к лучшему. Я и сейчас стараюсь вызволить его из Азкабана, куда его посадили по чудовищной ошибке.

Я кивнул, позволив лицу стать серьёзным.

— В то время, как я слышал, была сущая неразбериха. Гражданская война, а военные времена, к сожалению, требуют порой жёстких, даже несправедливых мер. Сложно сохранять все нормы в таком хаосе.

— Очень зрелое рассуждение для ваших лет, — похвалил Дамблдор, и в его глазах вспыхнуло одобрение? Или же он притворялся. — Вы крайне умный и проницательный молодой человек.

— Благодарю за похвалу.

Директор поднялся со своего кресла и неспешной, плавной походкой приблизился. Он остановился рядом и положил руку на моё плечо. Даже в таком жесте я чувствовал тяжесть невероятной магической мощи, который, казалось, проникал под кожу, прямо в душу. Я заставил себя не напрячься и не отшатнуться, но очень хотелось! Спокойствие, Арктурус, спокойствие!

— Я вижу правду в твоих глазах, мой мальчик, — сказал Дамблдор тихо, но так, что каждое слово отпечатывалось в сознании. — И я считаю, что многое из услышанного профессором Макгонагалл — всего лишь приукраски, страхи и зависть. Однако… напомню, что тебе не стоить переходи грань. Старайся не слишком рьяно влиять на тех, кто младше. Иногда, когда нам кажется, что мы и наши друзья абсолютно правы, мы можем… ошибаться. А когда повзрослеем и поймём эту ошибку, бывает уже слишком поздно, чтобы что-то исправить. Последствия могут лечь тяжким грузом на совесть. Не зря в Хогвартсе, есть негласное правило — не впутывать в дела старших, первый курс

Я встретил его взгляд с подобающей серьёзностью.

— Я понимаю, профессор. Лучше сначала самому во всём как следует разобраться. И… спасибо. Спасибо, что выслушали и поверили мне.

Благодарность прозвучала почти искренне. Почти. А вот в горле стоял комок правильно подобранных эмоций. Фу… как же мерзко!

— Я ничего не сделал, мальчик мой, — Дамблдор слегка пожал моё плечо и убрал руку. — Просто указал на то, что и так должно быть очевидно для такого светлого ума. Я буду с интересом наблюдать за твоими успехами. Я вижу в тебе… себя в молодости. И я уверен, что тебя ждёт великое будущее. Ты можешь идти, а всё необходимое я сам объясню твоим профессорам.

— Ещё раз благодарю вас, профессор Дамблдор, — я встал, слегка склонил голову и направился к двери.

Как только я вышел в коридор и вход в кабинет, закрылся, улыбка мгновенно сошла с моего лица, сменившись холодной, расчётливой маской.

Я сделал несколько шагов, прислушиваясь к биению собственного сердца, которое лишь теперь начало отстукивать ровный, спокойный ритм. Игра была сыграна блестяще. Правда, вот Дамблдор теперь будет наблюдать за мной с особым вниманием, но он, думаю, до этого тоже иногда поглядывал. Особенно когда спёр мою Карту… интересно, он какие-то чары применил или всё-таки Мантию Невидимку?

В любом случае, я его не чувствовал через магию тогда и думаю, сейчас тоже не почувствую.

Во время всего это разбирательства, сегодня, я о многом успел подумать и кажется теперь мои планы на ближайшее будущее, поменялись полностью. Если на меня будет приковано ещё больше внимания, то в Хогвартсе мне будет очень тесно, а мне позарез как нужно пространство для манёвра, особенно после зимних каникул, когда я смогу быть уверенным в том, что смог реализовать один из важнейших пунктов моего плана на жизнь.

Из-за всех этих интриг и дрязг, страдают мои тренировки по магии, а постоянный поиск места для тренировок, меня уже поднадоел...

«Проект Дамблдора». Хах. Мысленно усмехнулся я, встретившись со Снейпом и Макгонагалл, которые стояли сравнительно близко ко входу

— Профессор Снейп. Профессор Макгонагалл, директор Дамблдор сказал, что я свободен и он сам всё объяснит.

Конечно же, Макгонагалл нахмурилась, явно не понимая, что происходит, но мне было пофигу, я просто проскочил мимо и пошёл дальше.

Вкус лимонной сладости всё ещё ощущался на языке — сладковато-приторный, как и та роль, которую мне только что пришлось сыграть. Но я сыграл её, и, пожалуй, лучше бы не смог. И теперь я мог смело сказать, что посмотрим, кто кого переиграет.

Хм. Я, кажется, понял, зачем он предложил вкусить лимонную дольку. Это же идеальный ход! Простая магловская сладость разрядила напряжение, опустила меня с пьедестала «подозреваемого» на уровень «мальчика», с которым можно разделить сладость. Гениально просто!

Теперь же всё зависит от того, насколько я был реально хорош в своей роли. Итогом может быть, как то, что он раскусил меня полностью, и тогда он посчитает меня либо скользким, прямо как считает моего отца, либо же он подумает, что я второй Том, и тогда мне несдобровать и моему Совету тоже.

Вот только директор знал о ненависти моего отца к себе лучше, чем кто-либо. Моё лёгкое, почти невинное «непонимание» этой неприязни должно было прозвучать как диссонанс. И он, старый лис, эту трещину должен заметить и ухватиться за неё.

Вот в этом и заключался второй вариант: если он поверил именно в последние мои слова. Ибо оправдания до этого он раскусил и просто закрыл глаза, как по идеи и должно было быть в Хогвартсе! Мы же, чёрт подери, в элитарной школе Британии, с менталитетом, опоздавшим от остального мира на век, а то и два, так что в сторону моих игр в тайное общество элит, особенно учитывая мой факультет и происхождение, даже копать не должны были, но видимо характер Макгонагалл сыграл со мной злую шутку.

Интересно всё-таки, сколько же человек прокололось, раз она настолько была уверена в моей вине? Думаю, это останется секретом для меня, но ничего — теперь всё будет иначе.

Правда, я чуток взбесился в определённый момент.

«Я вижу в тебе… себя в молодости». Какая наглость! Какая чудовищная самоуверенность, но при этом, если подумать, то такая полезная для меня иллюзия!

Ведь по факту же я просто отделался обещанием быть не таким резким. Ну и поблагодарил его, только вот там была лишь тень настоящей признательности. Чему быть признательным, если чужие слова стоят против моих слов и слов моих друзей! Нам бы в любом случае ничего бы не прилетело. Ну, максимум отработки и минус баллы, ну и помои на голову от Снейпа, но не более.

Вот только, а что если бы за меня всерьёз взялся Дамблдор? Тогда было бы печально, а ещё печальнее будет через пару лет Совет может стать слишком влиятельными, тогда боюсь директор не закроет глаза. Надо стать более тайным и скрытным собранием

***

POV. Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор

Вход закрылся за мальчиком с тихим, но чётким щелчком. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким жужжанием магических приборов. Дамблдор думал. Пальцы медленно взяли лимонную дольку из уже полупустой хрустальной вазочки, которая ещё недавно была полна.

«Очень и очень способный мальчик», — подумал он, и мысль эта была окрашена как настороженностью, так и интересом. В свои тринадцать лет мальчик уже был искусным лжецом. Но в каждом искусном лжеце есть доля правды, которую он пытается скрыть даже от себя. В этом и беда, что он очень сильно напоминал Тома в детстве. Только вот Арктурус Малфой родился с золотой ложкой во рту

Сын Люциуса мог оказаться как проницательным юношей, так и крайне опасным, в будущем, волшебником, который уже сейчас показывал в школе небывалые успехи во всех аспектах. Вот только директор школы был не намерен уживаться с тем, что его планам могут помешать. Но появился ещё один повод не предпринимать ничего — это его взгляды на жизнь, что ещё не закаменели от домашнего обучения внутри семьи Малфой.

Раздумья Альбуса вдруг прервали вошедшие: Минерва и Северус.

— Садитесь, пожалуйста, — Дамблдор жестом указал на кресла, сам возвращаясь за свой стол. — Я поговорил с мистером Малфоем. И, полагаю, мы можем считать этот инцидент исчерпанным.

— Исчерпанным? — не сдержалась Макгонагалл. — Альбус, ты сам слышал мои обвинения! Необходимо назначить ему хотя бы отработки на полгода. Не говоря уже о штрафных баллах.

— Минерва, ты лишь слышала слова, — мягко, но твёрдо поправил её Дамблдор. — Слова, порождённые страхом, завистью и, не в последнюю очередь, обычными для этого возраста конфликтами. Ничего серьёзного, что выходило бы за рамки школьных… шалостей, мальчик не совершал. А куда уж Слизерину без детских обманов и ссор? В этом, пожалуй, и заключается факультетская… специфика.

Макгонагалл сжала губы, её взгляд стал острым, как игла.

— Все мы знаем, Альбус, — проговорила она, обводя взглядом кабинет, будто ища поддержки у картин прошлых директоров, — с чего начинался путь… Сами-Знаете-Кого. Со школьных интриг, с тайных кружков и стремления собрать вокруг себя преданных последователей. С манипуляций теми, кто слабее!