Глава 26.0

Люциус Малфой, мой отец, шел чуть впереди, но рядом, опираясь на чёрную трость, украшенную благородным серебром, переплетённым в замысловатые узоры. Его шаги чётко отдавались по каменному полу галереи, ведущей к большому открытому двору.

— Мы прибыли, — сказал отец, и огромные створки, украшенные барельефами с изображениями гиппогрифов, распахнулись перед нами. Нас встретили работники: они сделали короткий поклон и молча провели внутрь.

За воротами передо мной открылась панорама семейного владения. Ферма гиппогрифов ничуть не походила на обычную ферму — здесь всё выглядело одновременно строго и величественно. Вдоль дороги тянулись низкие каменные корпуса с крутыми крышами из тёмной черепицы. Поверх стен мягко поблёскивали охранные заклятия — голубое мерцание, словно утренний иней, защищало строения от когтей и клювов, а на деле было рассчитано в первую очередь на людей, которые могли бы вздумать ограбить одну из богатейших семей магической Британии. Узкие окна напоминали бойницы и почти не пропускали свет внутрь.

Над всем этим возвышалась центральная башня — управляющий дом. Не слишком высокая, но крепкая, словно её возводили не ради красоты, а чтобы выдержать осаду. На шпиле развевался чёрно-зеленый герб моей семьи. С высоты башни просматривалась вся территория фермы гиппогрифов, занимавшая многие акры земли.

Слева тянулись ряды загонов. Каждый был отделён от соседнего массивными чугунными решётками. Земля внутри различалась: где-то — ровный подстриженный ковёр травы, где-то оставленные островки высокой травы, а в некоторых загонах поверхность больше напоминала тренировочное поле, усеянное глубокими следами когтей.

На дальних лугах гиппогрифы двигались группами, но при этом рядом с ними всегда ходила группа волшебников-надсмотрщиков. Некоторые спокойно щипали траву ищя там жуков, другие дрались — резкие удары клювами, прыжки с расправленными крыльями. Естественный процесс в группе зверья. Природный порядок в маленьком сообществе. В дикой природе гиппогрифы держались поодиночке, но здесь, как львы в прайдах, образовывали временные стаи. Силуэты зверей на фоне неба казались почти мифическими: крылья, мощные и блестящие, головы гордые, с горящими глазами.

Воздух был насыщен запахами: свежескошенной травы, пыли и лёгкой горечи зелий, которыми натирали животных от паразитов. Иногда прорывался резкий металлический запах крови. Я заметил работника, уносящего корзину, где поблёскивали свежесрезанные когти — их аккуратно снимали у взрослых особей раз в несколько месяцев. Это делали не только ради безопасности.

— Разведение гиппогрифов, Арктурус, — заговорил Люциус, и в его голосе сквозила гордость. — Один из старейших бизнесов нашей семьи. Эти существа слишком ценны, чтобы оставлять их дикими. Их перья идут на палочки, артефакты и обереги. Кровь — сильнейший компонент зелий сопротивления и восстановления. Когти и клювы после обработки используются в алхимии и ритуалах как катализаторы.

Он говорил спокойно, холодно, но здесь чувствовал себя хозяином.

— Кроме того, — добавил он, переводя взгляд на поле, где два молодых самца сцепились и мерялись клювами, — дрессированные особи стоят целое состояние. Раньше многие аристократы держали их в личных конюшнях — как сейчас метлы последней модели. Мы стараемся сохранить традицию.

Я всматривался в эту смесь орла и лошади, поражаясь силе и грации. Но за красотой скрывался риск. Гиппогриф мог признать человека равным… или разорвать за секунду. По классификации опасности он считался лишь третьим уровнем, но для обычного человека был страшнее любого хищника. Даже опытным волшебникам доставлял немало проблем.

— И как же они слушаются? — спросил я, когда мы проходили мимо загона. Работник — широкоплечий волшебник в плотных кожаных доспехах — осторожно подошёл к тёмной громадине, поклонился ей и только после этого начал кормить.

Люциус усмехнулся краем губ.

— Они не слушаются. Это — уважение. Гиппогриф не потерпит неуважения. Не поклонишься в ответ на его поклон — он сочтёт тебя врагом. Уважение, Арктурус, — первое правило при работе с ними. Эти существа умны и зачастую не пытаются сбежать понимая, что отсюда им всё равно это не удастся.

Мы шли вдоль ограждений, и отец показывал мне сектора. В одном загоне — молодняк: неуклюжие существа с непропорциональными крыльями спотыкались, пытались взлететь и падали, поднимая облака пыли. В других — взрослые, ухоженные и мощные. Все они имели магическое клеймо. Дальше находились вольеры с породистыми особями — лучшими из лучших.

— Уже сотни лет наша семья поставляет всей Британии и части Европы ингредиенты с гиппогрифов, — продолжил Люциус. — Магия может многое, но дисциплина и система — больше. У нашей семьи десятки направлений бизнеса, и все они держатся на том, что мы не позволяем себе хаоса. Без системы даже несколько Малфоев не уследили бы за всеми делами. Учти это. На будущее.

Он говорил, как всегда: не рассказывая, а отрезая слова металлически холодным голосом. И я понимал — это не просто экскурсия, а урок. Ввод в семейный бизнес.

— Центральное здание, — отец указал на каменную башню с серебристым гербом на шпиле, — служит одновременно и для управления, и для хранения. Там держат регистры кровных линий, книги селекции, документы сделок. Чуть ниже, в складах — ингредиенты, которые сортируются и отправляются либо в наши лавки, либо напрямую в магазины клиентов.

Мы свернули вправо, и перед нами открылся небольшой амфитеатр. Каменные ступени полукругом обнимали просторный загон. Всё выглядело продуманно: амфитеатр напоминал миниатюрную арену, только вместо гладиаторов тут выступали гиппогрифы. Отец пояснил, что здесь проходят демонстрации. Дрессировка молодняка, полёты, показательные номера. Богатые клиенты любят глазами убедиться в том, что покупают. А после уже обсуждают цену.

Я задержался взглядом: представил, как по этим ступеням рассаживаются чопорные дамы в шляпках и мужчины в строгих мантиях, как внизу показывают молодого гиппогрифа, идеально выдрессированного, — и как после короткой демонстрации сделки заключаются прямо здесь, на глазах у всех. Бред конечно, но… не, точно бред.

Мы прошли дальше. Перед нами потянулись жилые корпуса работников. Дома низкие, с каменными печами и крошечными садами, но ухоженные. Здесь всё выглядело скромно, без лишнего блеска, но практично. Ночью корпуса освещали фонари с чарами вечного огня — уже сейчас на их верхушках слабым светом мерцал вечный огонь.

Люциус остановился, задержав взгляд на башне управления. Около входа стоял мужчина, ожидая его. Высокий, в строгой тёмной мантии, с каменным лицом.

— Здравствуй Гектор. Это управляющий, Гектор Штрауб, — спокойно сказал отец. В его голосе было меньше обычной холодности: он признавал значимость этого человека. — Штрауб, пойдем наверх и позови заместителя. Пусть он покажет моему сыну ферму изнутри.

— Как скажете, господин Малфой.

Управляющий кивнул и они скрылись в башне, после парочки напутствий от отца. Через минуту появился другой мужчина. На нём была длинная зелёная мантия, через плечо перекинута кожаная перевязь, а на поясе висел нож причудливой формы с серебряным лезвием — инструмент, который здесь явно использовали чаще, чем может казаться. Его лицо обветренное, загорелое, с резкими чертами, а глаза напоминали глаза охотника — внимательные, холодные, привыкшие работать рядом с хищниками.

— Господин Малфой, — он поклонился неглубоко, но уважительно. — Моё имя Матиас Грюн, я заместитель управляющего. Ваш отец хочет, чтобы я показал вам ферму.

— Хорошо, мистер Матиас, — кивнул я. — Ведите.

Мы двинулись вдоль загонов. Внутри животные вели себя по-разному: кто-то щипал траву, кто-то, меряя шагами землю, нервно постукивал когтями по камню. Один из самцов резко расправил крылья и с оглушительным рёвом оттолкнул соперника. Пыль поднялась клубами, и даже сквозь заграждения чувствовалась мощь этого удара.

Матиас говорил негромко, но уверенно:
— Сразу отмечу, господин: молодых никогда не убиваем. Это у нас такое правило. От них берут только то, что не вредит — перья, кровь, когти и крошку от когтей.

— Крошку? — переспросил я.

— Именно. Когда подрезают когти, остаётся стружка. Для зелий она слабее, чем целый коготь, но есть настои, где этого достаточно. А для конечного покупателя — дешевле.

Мы подошли к загону, где двое работников, делали что-то над крылом тёмного гиппогрифа. Зверь лежал смирно, будто околдованный. Голубые чары мерцали по его перьям, успокаивая и убаюкивая. Приблизившись поближе, я разглядел, что они делали. Мужчины ловко, почти привычным движением, выщипывали перья и складывали их в зачарованный сундук.

— Перья — наше золото, — сказал Матиас. — Молодые дают особенно гибкие и прочные. Их используют в амулетах против порчи, в перьях для рунописи и как стабилизаторы в зельях. Но главное — палочки. Целые серии палочек на континенте делают именно на основе пера гиппогрифа. Конечно, не такие престижные и мощные, как с фениксом или драконом, но за счёт дешевизны — их покупают тысячами.

Я кивнул, а он повёл дальше:
— Кровь сцеживаем магическим способом. Процедура абсолютно безболезненная: зверь даже не чувствует. Делается раз в несколько месяцев. Эта кровь используется в зельях регенерации и сопротивления. В ритуалах же она служит связующим компонентом. Алхимики особенно ценят её за универсальность.

Мы подошли к массивному каменному зданию с железной дверью. Воздух вокруг был тяжелее, и я уже догадывался, что именно это за место.

— Это разделочная, — голос Матиаса стал тише. — Сюда приводят старых особей, которые не могут ни летать, ни размножаться. Их смерть становится частью цикла. Мы не держим бесполезных зверей. Думаю, вам пока лучше не заходить.

— Мистер Матиас, — сказал я твёрдо. — Отец хотел бы, чтобы я понимал всё устройство фермы. Полностью.

Он слегка нахмурился, но кивнул:
— Если вы настаиваете…

— Я настаиваю.

Я шагнул внутрь, и в нос сразу ударил запах крови, тяжёлый и металлический, перебитый ароматом зелий и сушёных трав. На каменных столах лежала туша, над которой работали двое. Один — с палочкой, другой — без. Сквиб, это я понял по ощущениям. Также ощущался Филч, точнее почти так же.

У Филча магии было больше и хоть я пока чужие магические каналы не ощущал, но интуитивно понимал разницу. Мысли мыслями, но стоит подметить, как эти двое действовали быстро и слаженно. Каждый орган был драгоценностью, так что они брали все аккуратно. Один сейчас извлекал глаза и помещал их в хрустальные сосуды. Второй вскрывал череп и доставал мозг в серебряную миску.

— Глаза гиппогрифа, — пояснил Матиас. — Один из самых дорогих компонентов в теле этих созданий. Их используют в артефактах ясновидения и зельях дальнего видения. Мозг — в ритуалах памяти и в зельях концентрации. Сердце — мощный катализатор в боевых эликсирах. Печень идёт в зелья очищения крови.

Он подошёл к отдельному столу, где в стороне уже лежали белые кости с алыми следами на них.
— А вот кости особенно интересны. Из них делают наборы для орнитомантии — гадания по трещинам. Древняя практика, но до сих пор востребованная. Некоторые наши клиенты покупают уже готовые для подобной практики, кости исключительно для этих целей. Другие же клиенты используют кости для создания артефактов, иногда даже для усиления рунных плетений.

Мы вышли наружу. Воздух показался чище, но всё равно тянуло железом крови. Я вдохнул глубже, отгоняя тяжесть запаха.

Матиас остановился, взглянул прямо в мои глаза:
— Поймите, господин Малфой. Здесь мы не просто так убиваем этих существ, а как настоящие охотники используем все части тела убитого. Каждый коготь, каждое перо, каждая капля крови имеют цену. Мы не держим зверя ради прихоти. Всё — ради пользы. Это и есть то, что делает нашу ферму Гиппогрифов таким ценным для вашей глубокоуважаемой семьи. Именно поэтому ферма гиппогрифов — один из самых надёжных столпов и им и останется.

С момента, как мы вошли в разделочную, и до самого выхода, Матиас говорил так, будто оправдывался. Он словно проверял меня: выдержу ли я, не испугаюсь ли, не начну ли задавать неудобных вопросов о морали. Но мне, хоть и нравилось больше смотреть на этих гордых созданий живыми, никакой обиды на семейное дело или порывов освободить гиппогрифов не пришло. Всё было ожидаемо.

На то мы и волшебники, чтобы стоять на вершине цепи. В моём прошлом мире я не становился веганом ради «бедных коровок», и здесь тем более не собирался разыгрывать гуманиста. Если бы зверей мучили, я бы задумался. Но здесь всё было устроено так, чтобы минимизировать страдания и извлекать пользу. В подобных вопросах я хладнокровен до ужаса.

Я поймал его взгляд и кивнул:
— Я понимаю. Всё очевидно. Раз тела гиппогрифов столь ценны, то в этом нет проблемы.

Матиас прищурился, но в его глазах мелькнуло уважение. Он, наконец, перестал нервничать.
— Именно так! Господин Малфой, вы рассудительны даже в таком юном возрасте.

К концу экскурсии я поймал себя на мысли, что прошло больше двух часов. В начале казалось — пустяк: пройтись по загонам, выслушать объяснения. Но время утекло незаметно. Мы поднялись в башню, в кабинет управляющего.

Комната встретила запахом пергамента, воска и старого дерева. Всё выглядело солидно: тяжёлые дубовые шкафы ломились от журналов и отчётов, на стенах висели схемы и карты с отметками загонов и складов. Над креслом управляющего висел герб семьи, вышитый серебром.

Отец сидел во главе стола, перед ним — аккуратная стопка пергаментов. Рядом Штрауб, худощавый волшебник с тонкими усами, нервно перебирал свитки.
— …снабжение с Рейна задерживается, — говорил он сбивчиво. — А кровь в последней партии оказалась на треть меньше ожидаемого. Я подозреваю… недобросовестность.

— Усильте контроль, — спокойно перебил Люциус. Голос его был ровным, но в нём звучал металл. — И удвойте проверки. Я не намерен терпеть воровство.

Я сел чуть поодаль и не вмешивался. В такие моменты отец напоминал хищника, который рвёт жертву не торопясь, но не оставляя ей ни единого шанса. Он приказывал, не обсуждал. Каждое слово звучало как решение, а не как возможность.

Я слушал и понимал: власть держится не на крике и угрозах, а на холодном расчёте и уверенности, что тебя послушаются.

Когда разговор о поставках и цифрах окончательно превратился в длинный перечень проблем, я решился:
— Отец, — произнёс я спокойно, но отчётливо. — Можно ли мне полетать на гиппогрифе?

Он перевёл на меня взгляд. Секунда тишины. Я видел, как внутри него спорили привычка и разум. В обычных обстоятельствах он бы отказал: слишком опасно, слишком рано. Но, похоже, он оценил, что я уже два часа слушал молча и терпеливо, без единой детской прихоти.

Люциус слегка приподнял подбородок:
— Хорошо. Но только под присмотром.

Я кивнул, стараясь не выдать радость слишком широкой улыбкой. Отец сделал мне небольшое одолжение — и я собирался использовать его по максимуму. Сколько бы я не старался себя обманывать, что внутри я давно уже не ребенок, в такие моменты я не мог сдержать детские желания и радость.

Он откинулся на спинку кресла и медленно провёл пальцами по серебряной ручке трости, словно подводя итог:
— Штрауб, — произнёс он уже тяжёлым тоном. — Сына я оставляю на попечении твоего заместителя. Пусть поможет сесть на гиппогрифа, если животное будет спокойным и примет его, то разрешаю немного полетать. Но учти: если с ним случится хоть что-то… отвечать будете оба. И наказание вам не понравится.

Заместитель заметно побледнел и склонил голову чуть ниже обычного поклона:
— Разумеется, господин. Всё будет в порядке.

— О, я в этом уверен. — Отрезал отец и вернулся к свиткам, словно уже забыл о нашем разговоре.