Глава 63.0

Сознание возвращалось ко мне медленным и тягучим потоком. Первым после сознания пришла БОЛЬ. Она была везде. Буквально во всём теле. Глубокая и ноющая, боль разливающейся волной, исходящей из каждого мускула, каждого сустава. Моё тело было одним сплошным синяком. И с каждым мигом боль лишь нарастала. Разум начал биться в панике, вжимаясь в страхе от приближающейся волны боли.

Я попытался открыть глаза, и это само по себе было пыткой. Ресницы слиплись... веки были словно из свинца. Я с силой, от которой по лицу разбежались новые трещины сухой, запёкшейся крови, разлепил их. Медленно, но всё таки разлепил. Мир поплыл мутным, расплывчатым пятном. Пахло пылью, плесенью и... чем-то ещё. Ах да… кровь... прям, как металлический привкус во рту.

Отчетливый, тошнотворный металлический привкус крови держал картину. Я попытался сглотнуть, но горло было обожжено и пусто. Во рту была натуральная пустыня...

Я лежал. Хотя нет, меня усадили. Спиной я упирался во что-то твёрдое и неровное. По моему влажная деревянная стена. Попытка пошевелиться обернулась ещё одной вспышкой острой боли, заставившей меня непроизвольно прекратить попытки. Правая рука висела оттянутая вбок и привязанная какой-то, толстой натирающей верёвкой. Рука отекла из-за неудобного расположения и тугой, грубой верёвки. Ноги были просто связаны вместе.

Но хуже всего ситуация была с левой рукой. Только пробудившееся сознание не понимало, почему все конечности привязаны, кроме левой руки. От локтя до кисти левая рука была укреплена самодельной шиной. Две грубые деревянные плашки, стянутые грязными бинтами. Глубокая боль пульсировала словно в такт сердцебиению и нарастала так стремительно, что с каждой следующей волной боли хотелось расплакаться. За что мне всё это!?

Глаза, покрытые засохшей кровью, не слезились лишь потому, что в них не было влаги. «Спокойно... спокойно, надо держаться. Главное выбраться, а всё это вылечится... всё пройдет... Арктурус... всё пройдет», — пытался я себя подбодрить, но боль была слишком сильной.

Я попытался шевельнуть пальцами левой руки, но от запястья до плеча, почувствовал такую реакцию, что зажмурился от боли. Точно сломана. Кто-то видимо зафиксировал сломанную кость. Хорошо, хоть не оставили как есть, раз наложили шину, а то было бы ещё хуже. Хотя бы не убили и то хорошо. Так ведь?

Каждый виток мысли был лишь попыткой забыть про боль хоть на секунду, но тело ломило... слишком больно.

Хотелось просто зажмурить глаза и открыть дома... каждый неглубокий, осторожный вдох приносил колющий удар в груди. Я боялся дышать слишком сильно. Может ребро сломано? Возможно даже не одно. Тело кричало мне о каждом повреждении: вывихнутое плечо, растянутые связки на ноге, бесчисленные ушибы и ссадины, покрывавшие кожу багрово-синими разводами. А некоторые раны, уже затянувшиеся тонкой корочкой, снова сочились сукровицей от моих попыток подвигаться.

От боли я даже не мог сконцентрироваться ни на чём. Боль была слишком всепоглощающей, чтобы я хоть что-то предпринял.

Я с трудом, медленно начал поворачивать голову, скрипя позвонками. Комната была маленькой и давно заброшенной. Сквозь забитое гвоздями окно пробивался тусклый свет угасающего дня. Я был здесь один и не было даже ничего, что помогло бы сбежать. Один привязанный, избитый и сломанный. Неужели боль не прекратится!? Сколько, сколько я должен страдать!?

Вся моя гордость рассыпалась в прах перед простым, животным страхом и всепоглощающей болью. Я был просто мальчишкой, перемолотым в мясо. Магия не подчинялась, ведь я не мог сконцентрироваться, чтобы управлять потоком магии. Да и чтобы я сделал… тело давно затекло, а я от боли даже не мог дышать нормально.

Перед глазами всё так же плыли тёмные пятна.

Силы, которые я собрал, чтобы просто открыть глаза и осмотреться, иссякли. Тело требовало отключиться, спрятаться от мучений. А боль лишь нарастала с каждой секундой, становясь невыносимой. Только осознание, что никого нет и можно попытаться сбежать, держало меня в сознании.

Я сопротивлялся, пытаясь ухватиться за ясность, но тьма на краю зрения смыкалась. С каждой секундой моё измученное тело ломало мою волю к свободе.

Что я могу сделать, если не могу даже пошевелиться!? В конце концов, тело, доведённое до предела, заставило сознание сдаться.

В следующий раз я пришёл в себя от звуков. Просто гул, доносящийся сквозь толщу беспамятства, медленно начал восприниматься как голоса людей. Они пробивались сквозь туман в моей голове, резкие и спорящие голоса. Сил открыть глаза не было.

— ...уже три раза тебе говорил, почему мы его не будем убивать! Выкуп, ты понял? Выкуп и точка!

— Понял, Оливер! Я понял — не убью его! Но доверь мне ему память стереть! Я это делаю чище, чем кто бы то ни был. А ты хоть раз Обливиэйт на человеке применял!?

Голос был знаком. Тот самый, что кричал «Брат!» в пещере. В моей груди начал нарастать гнев.

Оливер. Значит так звали одного из них. А второй... второй хотел залезть мне в голову. Сквозь боль и слабость я ощутил прилив сил и ярости. Стереть память! МОЮ ПАМЯТЬ! Лишить меня моей памяти! Моих знаний, моих воспоминаний, моей воли. Нет. НЕТ. НЕТ! Убью, всех убью! Никто не тронет мою память!

— Нет! — послышался возмущённый голос Оливера. — Ты просто хочешь отомстить! Небось всю память сотрёшь, до младенчества, сделаешь овощем! Надо его хотя бы в сознании обменять, а то тело совсем в плачевном состоянии.

Второй голос взвизгнул в ответ:

— Этот ублюдок убил моего брата! Он должен заплатить если не жизнью, так разумом!

Этот диалог... этот циничный торг за моё сознание, за мою личность подействовали на меня сильнее любого заклинания. Язык прилип к нёбу, а в глазах потемнело, но я заставил их открыться. Сквозь узкую щель меж тяжелых век, я увидел их двоих — того, что курил у окна, и другого, с поджарой кожей, наполовину лысого и более дородного. Он...он хочет стереть мою личность! Я был готов на всё. Сломать себе вторую руку, разорвать верёвки зубами, лишь бы не дать им этого сделать. Гнев давал силы, которых у меня не было.

Но... но этого было ещё недостаточно. Мне нужно больше сил и больше ярости!

«Что я могу сделать без палочки... думай! Думай! Толкнуть, создать щит, швырнуть что-то, но это меня не освободит. Что я могу сделать? Придумай план, Арктур... ты же умеешь!»

В какой-то момент курящий бросил взгляд на меня. Он быстро подошёл ко мне, достал из-за пазухи какое-то зелье.

«Нет», — попытался я сказать, но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный стон. Пальцы словно железные тиски сжали челюсть, заставляя открыть рот. Я чувствовал, как кости челюсти скрипят под давлением. Он влил зелье мне в глотку. Жидкость была густой, с горьким послевкусием жира, но угадывался ещё один знакомый, травянистый оттенок. Возможно это было укрепляющее зелье. Оно медленно разлилось по пищеводу, и я почувствовал, как по телу разбегаются слабые, тёплые волны, словно подпитывая. Наконец-то во рту пропал привкус крови и пустынная сухость.

Сразу же после он достал другое зелье, и я думал, он тем же методом зальёт его в меня, но нет. Всего пару капель упали на язык. Мерзкий привкус пурпурного зелья недолго нервировал моё измученное сознание.

Я снова проваливался в бездну тьмы. В этот раз из-за зелья. Следующее пробуждение было самым резким.

Меня разбудило что-то резкое, едкое, обжигающее носоглотку. Словно нашатырь в горло запихнули. Мозг взорвался тревогой, и я инстинктивно рванулся, пытаясь вырваться, но по сознанию вновь ударило ужасной болью от ран.

Передо мной, заполняя всё поле зрения, нависло чужое лицо. Лицо того более крупного, который хотел меня убить... нет, хуже! Стереть мою память... его лицо навсегда теперь вписано в мою память ненавистью. Даже если сотрут мою память, я не забуду, я убью его. УБЬЮ их всех!

От него пахло потом. Его маленькие, глубоко посаженные глаза, словно две чёрные бусины, с холодной, безразличной жестокостью впились в меня. Он даже не издал звука. Просто смотрел, как я пытаюсь вырваться, как пойманная рыба на берегу.

Моё тело, обескровленное, ослабленное, со сломанной рукой и рёбрами, было беспомощно. Я из последних сил пытался вывернуться, когда его грубая, мозолистая ладонь схватила меня за горло и сжала. Больно. Я захрипел. Второй рукой он поднёс к моим губам небольшой пузырёк — снова укрепляющее зелье.

Видимо, всё ещё держаться плану с выкупом, так что поддерживают жизнь в теле. Когда он залил в меня зелье, то отшвырнул пустой пузырёк, и его лицо наконец исказилось. Гримаса холодной ярости, вот что в нём меня пугало.

— Раз убивать нельзя и всю память стереть тоже... — его голос был тихим, сиплым шёпотом, от которого кровь стыла в жилах, — то хоть болью отомщу.

Он поднял палочку. Я понял, что он не просто так меня лечил. Он готовил меня.

— Петрификус Тоталус.

Ледяная волна паралича прошла по моему телу, сковав всё тело. Я застыл в неестественной, полусидячей позе, не в силах двинуться. Единственное, что оставалось — это мой разум. Моё сознание, запертое в неподвижном теле, и магия. Я сразу же начал собирать магию для точечного пробития, чтобы побыстрее развеять наложенное заклятие. Но тех жалких крох времени мне не хватило.

Всего одно слово, но от него мой мир перевернулся. После этого я буду знать, что называть БОЛЬЮ.

— Круцио!

Это была не простая боль. Это был абсолют боли. Вселенная, сотканная из одного только страдания. Она началась где-то глубоко внутри и взорвалась, заполнив каждую клетку моего тела. Это не было похоже на огонь, на холод, на порез или удар. Это было всё одновременно, умноженное на тысячу. Каждый нерв в моём теле был вырван, обнажён, подключён к источнику чистого, нефильтрованного мучения. Моё сознание, запертое в парализованном теле, кричало и визжало. Оно рвалось на части, пытаясь сбежать, но не могло.

Я чувствовал, как мои кости пытаются согнуться и сломаться от внутреннего напряжения, как мышцы пытаются сжаться до предела, готовые порваться, как кожа горит и трескается. Я бы дёргался, бился в конвульсиях, я бы выл, я бы царапал пол до костей, я бы разбил голову о стену, лишь бы это прекратилось. Но я не мог. Я мог только лежать и страдать. Мой разум метался в аду, ударяясь о стены черепа, как птица в клетке. Это было безумие. Ад. Абсолютная тьма, где не было ничего, кроме одного — всепоглощающего, бесконечного, бессмысленного страдания.

Даже хрип не мог вырваться из моего горла. Гортань была парализована. Слёзы текли по моим щекам ручьями, но я не мог даже сомкнуть веки, чтобы не видеть лицо человека, который с холодным, почти скучающим видом наблюдал, как я медленно схожу с ума от боли. Он просто смотрел, но в его взгляде была страшная, нечеловеческая жажда: он наслаждался моими муками и своей властью. Властью причинять боль... такую боль, о которой обычный человек не может даже помыслить. И всю эту боль он причинял мне, тринадцатилетнему подростку.

Казалось, эта пытка длилась вечность. Целую вечность моё существо было сведено к одному лишь, нефильтрованному сигналу боли, безумному визгу каждого нерва. Сознание, запертое в тело, превратилось в сплошной, беззвучный вопль. И вот, так же внезапно, как и началось, всё прекратилось.

Багровое облако магии, что обволакивало моё тело, исчезло.

Тишина. Отсутствие боли было настолько оглушительным, что на долю секунды я просто существовал в вакууме, не в силах осознать, что это конец. А потом тело начало болеть от ран, которые, из-за напряжения в теле лишь стали ужаснее. Я больше не мог, отключились все предохранители. Всё, что осталось во мне — это первобытный, животный ужас и накопленная за эти бесконечные мучения ярость.

Эти всплески гнева были для меня чем-то очень непривычным, будто нечто чужеродное и одновременно родное.

И оно вырвалось наружу. Не заклинанием и не мыслью, а чистой, необузданной волной магии. Словно ударная волна от взрыва, она уничтожила заклятие. Паралич, сковывающий меня, лопнул, как мыльный пузырь, под натиском этой грубой, неконтролируемой силы.

Гнилые стены из дерева устояли, а вот мой терзатель отлетел на пару метров. Но моя победа была недолгой. Через миг вновь начались мои страдания.

— Круцио! — снова прозвучал его сиплый голос, полный ярости и изумления.

Но на этот раз я не был парализован. Боль вернулась, та же всесокрушающая, адская волна, выжигающая душу. Но теперь у неё был выход.

— АААААААААААА!

Из моего горла вырвался крик. Не человеческий, нет. Это был рёв загнанного, изувеченного человека. Хриплый и надрывный крик. Казалось, он мог разорвать само пространство. Я кричал саму боль, я выплёвывал её наружу, пытаясь хоть как-то уменьшить невыносимое давление внутри. Ни сломанные рёбра, ни рука — ничего не могло сравниться с болью от одного из трёх непростительных заклятий. Заклятия БОЛИ.

И в этот самый миг, сквозь пелену невыносимой боли и собственного рёва, краем затуманенного сознания я уловил движение у двери. Кто-то ещё вошёл в комнату. На это я и надеялся. Лишь после этого мои мучения вновь прекратились. Но долго ли?

Последние капли сил, потраченные на срыв паралича и этот нечеловеческий крик, иссякли. Сознание, не выдержав двойной нагрузки — чудовищной боли и кратковременной, но истощающей вспышки магии, снова погрузилось во тьму и сдалось.

Тьма была такой уютной... совсем без боли. С каждой отключкой я погружался всё глубже и глубже. Интересно, я мог бы отпустить всё и окончательно раствориться в ней? Я больше не почувствую боль... меня больше не будут пытать... больше не надо ничего делать...

Пожалуй... да...

И тем было забавнее, что отпустив всё, я не растворился... а погрузился в себя?

Не знаю. Но в этой тьме я мог мыслить. Я умер? Если да, то зачем тогда всё это было? Зачем я страдал, за что я тренировался дни напролёт? К чему всё это было, если в конечном счёте я умер? Или это... может, не смерть? Тогда что? Глубины моего сознания что-ли? Вот бы здесь появился кто-то, кто помог бы мне... ах да... я же живу в реальном мире...

Я не понимал лишь двух вещей. Как моё тело столько смогло пережить и второе — почему все мои действия в итоге привели к этому? Кому я так сильно мешал!? Или всё дело в банальных деньгах? Неужели ради этого они сотрут мою память... Насколько...? День, два, неделю, месяц, год... Сколько!? Я бы им заплатил всё, что имею, лишь бы они не трогали мою память. Ни одну секунду моей памяти, даже самые худшие секунды... даже боль от Круцио. Я не хочу этого! Я хочу помнить всё, иначе я буду уже и не собой вовсе.

Стремление... вот что во мне пробудилось. Но вместе с ним пробилось и кое-что другое, то, что я заметил лишь краем сознания. Что-то крайне древнее, ужасное, что и заполняло тьмой всё это место. Но вскоре я про это позабыл, отдавая всего себя новой цели, стремлению.... охваченному гневом.

Говорят всё что нас не убивает делает сильнее... если я ещё не умер, то… я это покажу! Плевать что нет палочки, я не просто так тренировал беспалочковую. Плевать на руку, плевать на тело. Разве я, Арктурус Малфой-Блэк, должен смириться, что мне сотрут память!? О нет, я не позволю!

Не знаю, сколько я был в этой тьме, но мне было хорошо. Никакой боли, только собственные мысли, которые крутились и менялись, но в какой-то момент я решил убедиться, что я всё таки не умер и попытался проникнуть в своё сознание и это мне удалось, а оттуда мне удалось вернуться к сознанию.

Было страшно, вновь идти к боли и страданиям, но я не должен сломаться, я должен стать сильнее! За всё что я пережил я отплачу сполна, сколько бы раз мое сознание не затухало. Потому, что загорится оно лишь ярче!

***

Утро застало Оливера Ансуорта на том же месте, у открытого окна, с маггловской сигаретой в дрожащих пальцах. Он так и не сомкнул глаз после ночного инцидента. Практика показала, что Эдмунд, охваченный горем и яростью, способен на что угодно. Перед тем как отнести заложника... хах. Всего лишь тринадцатилетнего парня... нужно было утихомирить его мстительный пыл. Напротив же был утихший Эдмунд.

Братья Ренфро были умелыми волшебниками: покойный Эдгар был силён в зельях и артефактах, а Эдмунд всегда был боевиком, причём достаточно сильным и решительным. Оливер трезво оценивал свои силы и понимал: если Эдмунд окончательно сорвётся, он без колебаний прикончит мальчишку. И Оливер ничего с этим не сможет сделать.

— Надо подождать Годфри, — устало произнёс Оливер, выпуская струю дыма. — Он сам сотрёт память. Удалит воспоминания последних трех дней, и всё. Ты же сам понимаешь, сейчас ты не в себе.

— Я всё сделаю, — прорычал Эдмунд, его глаза были красными от бессонницы и непрожитых слёз. — Я не подведу. Сказал три дня, значит три дня и сотру.

— Эдмунд, подожди... — начал Оливер, но было уже поздно.

Эдмунд резко повернулся и направился в угол, где на грязном полу всё ещё без сознания, лежал измученный парень. Он был под действием мощного снотворного, сваренного покойным братом Эдмунда. Его измученное лицо было мертвецки бледным, резко контрастируя с засохшей кровью на лице. Дыхание пацана было поверхностным. Эдмунд даже не думал, что парень так отчаянно вцепится в жизнь, раз до сих пор не подох от таких ран.

Ренфро достал палочку, его рука дрожала от сдерживаемых эмоций. Он направил кончик прямо в голову мальчика, его губы уже начали складываться для произнесения заклинания. Сзади, что-то кричал Оливер, но ему было плевать. Ренфро никак не мог устоять от соблазна отомстить за брата. Отомстить за то, что тринадцатилетний парень защищался и, из-за страха смерти, убил нападавшего. Сюр, но эмоции затмили здравый смысл. Да и на других ему всегда было плевать.

— Обливи...

Заклинание так и не было произнесено. Всё произошло в одно мгновение. Казалось бы, беспомощное, бессильное тело. Но в один миг голова парня резко сместилась в сторону, уходя с линии атаки. Связанная больше суток рука, которая должна была онеметь, с нечеловеческой силой дёрнулась, и верёвки лопнули. Пальцы, слишком сильные и цепкие для пацана с такими травмами, впились в лицо Эдмунда. Пальцы сжимали с такой силой, что ногти впились в лицо до крови, перекрывая обзор.

Не плохой боевик ничего не смог даже сделать, он не ожидал что полумёртвый пацан выкинет такое. Особенно он не ожидал, следующего мига. Произошёл взрыв. Тело Эдмунда, с разворочённой наполовину головой, взметнулось в воздух, подхваченное силой взрыва. Чудовищный рёв сопровождал полёт трупа, который крутанувшись в воздухе, врезался в ничего не подозревавшего Оливера, сбил его с ног, отшвырнув в сторону.

Оливер ударился головой о стену, и на секунду его сознание помутнело. А когда он смог сфокусировать взгляд, увидел то, от чего кровь застыла в жилах.

В центре комнаты, шатаясь, стоял до этого, полумёртвый от ран пацан. Он был почти полностью покрыт засохшей кровью, кроме правой руки, с пальцев которого капала совсем свежая кровь. Его левая рука, всё ещё в самодельной шине, безвольно висела плетью. Из глаза же сочилась бездонная, нечеловеческая ненависть — ярость неприсущая человеку. И он жаждал выплеснуть всё это. А в живых осталась лишь одна жертва.

***

От Автора

Сложная глава была, почти 5 часов писал и редачил(первично). Предупреждаю: следующая глава может оказаться ещё более жестокой, а также содержать то, что вызовет неприятие у многих, из-за по главной выкладки. Однако замечу: у всего есть свои причины и последствия. Постепенно всё встанет на свои места.