Глава 67.0

Слабое свечение магических символов, нарисованных на каменном полу, смотрелось... волшебно, ну а как ещё описать голубое магическое свечение. В центре же круга, образованного сложной мандалой из серебряной пыли, измельчённых лунных камней и капель моей собственной крови, стоял я. Босой, в простых льняных одеждах, я чувствовал холодный камень под ногами и лёгкое волнение, но не от страха, а от предвкушения. Только бы это сработало! Только бы это вернуло мне украденную память!

Ритуал, найденный в самых потаённых архивах нашей библиотеки, назывался «Mentalis Aeternum». Он не числился среди запрещённых, но его сложность была пугающей для мамы. Она всё таки решилась испытать свои силы, ради меня, но пришлось долго готовиться. Ритуал требовал ювелирной точности, титанической силы воли и это только требования к тому, над кем проводят ритуал. Ещё нужен был ритуалист и сильный менталист, который выступит проводником.

«...знания другого разума, помогут нужному разуму отыскать путь к утраченному.»

Примерно так и написано. Ну, а что? Разумеется, описание в свитке было выдержано в напыщенном, архаичном стиле — куда ж без этого. Роль же столь нужного менталиста исполнял нанятый нами мастер. По факту он должен был помочь мне открыть грань между "хранилищем" ментальной магии и памятью, чтобы во время ритуала, оттуда хоть что-то вернулось.

Мастер Винченцо, прославленный специалист по ментальной магии из Италии, стоял напротив меня с почти невозмутимым лицом. Однако, только "почти ", ведь в его тёмных глазах я читал жгучую, почти физическую жажду — изучить каждый символ, вникнуть в каждую деталь ритуала. Но кто же ему позволит?

Увы, без привлечения стороннего эксперта на этот раз было не обойтись. Пусть это и неприятно — кто знает, что именно он сумеет почерпнуть для себя, — но иного выхода не было. В любом случаи, его участие не давало ему даже половины всей картины. Ключевые компоненты, часть символов, сакральные формулы и целые этапы ритуала оставались от него сокрыты, несмотря на то, что его роль была одной из главных.

Предки, которые создавали такие ритуалы и сохранили их только для своих потомков, прекрасно понимали: не в каждом поколении найдётся свой ритуалист-виртуоз или в нашем случаи сильный менталист.

Поэтому в особо сложных ритуалах существовало множество, казалось бы, избыточных элементов, позволяющих разбить ритуал на части и привлечь разных специалистов, ни один из которых не узнал бы всего. Но так конечно защищали лишь секреты самых сильных и секретных ритуалов. В нашем случае непосредственным исполнителем снова была мама. Её познания в ритуальной магии были достаточно глубоки, и это избавило нас от ситуаций вроде той, что случилась с ритуалом усиления естественной защиты разума, когда нам пришлось нанимать Румынского мастера Ритуалистики… Кстати мир наш очень тесен, ведь этим реалистом был отец нашей милой черноволосой однокурсницы — мисс Нокс.

Я отвлёкся. Так вот, суть ритуала заключалась в том, чтобы искусственно создать резонанс между проекцией стёртой памяти, всё ещё лежащей в "буфере" ментальной магии, и промежутком памяти, где воспоминания отсутствовали. Сам я не мог открыть путь для этого резонанса, такое любители не могут сделать — тут и требовался Мастер-Менталист. И я отчаянно надеялся, что у него получится, несмотря на мою врождённую ментальную защиту. Ведь даже при всём моём подсознательном желании не мешать, она будет оказывать колоссальное сопротивление.

Пустота в памяти была подобна фантомной боли — ты не помнишь, что именно утратил, но остро чувствуешь зияющую, ноющую пустоту, что тянет тебя в никуда. Правда такое не часто происходит у тех кто испытал Обливиэйт, но будем честны я очень особенный случай. Слишком уж много уникальных особенностей в моём разуме.

— Я готов, — прозвучал мой голос, эхом отдаваясь под сводами ритуального зала.

Мастер Винченцо занял позицию на внешнем краю круга. Его длинные пальцы с невероятной ловкостью сплелись в сложную вязь, и он возложил ладони на мои виски. В то же время мама начала ритуал и слова на латыни полилась в гулкой тишине.

Символы на полу вспыхнули более ярким, синим сиянием. Воздух казалось затрепетал и сгустился, а я ощутил, как магия пришла в движение. Она циркулировала по кругу, поступая внутрь через босые ступни и поднимаясь вверх по ногам, наполняла голову, а излишки выходили через макушку. Это было похоже на тёплую, пульсирующую волну, которая омывала изнутри самое главное — мой разум. Словно невидимый ветерок, который играет с прядями коротких волос, но только внутри черепной коробки.

— Сосредоточься на пустоте, — голос Мастера Винченцо с характерным акцентом прозвучал так, будто он стоял в полусотне шагов. — Не беги от неё. Войди в неё и прими, это всего лишь образ в твоей голове.

Я закрыл глаза, полностью отдавшись процессу. Вместо того чтобы пытаться вырваться из гнетущего ощущения потери, я сделал шаг навстречу. Я представил себя стоящим на краю бездны — чёрной, бездонной дыры. Это и был образ пропасти, оставленной Обливиэйтом. Разум, конечно, лишь ассоциировал её таким образом, но в ментальной магии всё было именно таким — условным. Я смотрел в глубину пропасти, чувствуя лишь решимость. Ведь... Я смогу!

И в этот миг ритуал начал свою истинную работу.

Сначала это было так незаметно, что я принял всё за игру воображения. Показалось, будто в самом дальнем, заброшенной уголке, моего сознания кто-то прошептал слово, которое я не мог разобрать. Потом мелькнул образ — нечёткий и расплывчатый, словно тень от дыма. Я не понимал, что это, но в груди что-то дрогнуло. Даже появилось смутное осознание.

Вот так вот магия ритуала углублялась и проникала в самые потаённые уголки разума, те, что даже Обливиэйт не в силах был уничтожить полностью — в мышечную память, в глубины инстинктов, в эмоциональные отклики, запечатлённые куда прочнее сознательных воспоминаний.

И тогда пустота начала меняться. Я почувствовал, как что-то окончательно сдвинулось с мёртвой точки. Бездна… или то, что скрывалось под ней, становилось ближе, обретая слоистость. Она медленно поднималась, образуя нечто иное. Так-с, а если чуток изменить точку зрения... всё ведь зависит от положения наблюдателя и направления, в котором он смотрит. Попробую-ка!

Стоило лишь мысленно изменить угол восприятия…

Хах, теперь моё сознание воспринимало её как стену. Тёмную, непроницаемую стену, что понемногу становилась прозрачнее. Я ощущал её текстуру, каждую неровность, каждый шероховатый выступ. И я знал подсознательно, что за ней что-то есть. Это напоминало попытку разглядеть картину сквозь толстое, мутное, многослойное и к тому же тёмное стекло. Я не видел само изображение, но смутно угадывались очертания, цветовые пятна и движение.

Обрывки начали накатывать волнами, с каждым разом становясь чуть отчётливее. Я уже почти не слышал голос матери, продолжавшей проведение ритуала, но я отчётливо почувствовал переход — мы достигли так называемой первой волны. Всего должно быть пять волн.

Первая волна: Запахи.

Я вдруг, явственно и остро, почувствовал запах старого, мокрого от сырости дерева, пыли, плесени и чего-то ещё… чего-то тяжёлого и металлического. Крови. Очень большого количества крови. Запах был настолько реальным и сильным так бил в ноздри, что я чуть не закашлялся, гортань сжалась от спазма. Он длился всего мгновение и исчез, оставив лишь гнетущее эмоциональное опустошение.

Это был просто чистый, нефильтрованный эмоциональный след, что остался в разуме.

Вскоре началась вторая волна: Касание.

Мои запястья, лежащие свободно вдоль тела, вдруг заныли тупой, до боли знакомой болью. Стоп, они же не связаны! Но я чувствовал грубую, верёвку, впивающуюся в кожу, онемение в кончиках пальцев, вызванное нарушением кровотока. А следом — острую, выворачивающую наизнанку боль в левой руке. Кость была сломана. Ощущение было настолько реальным, что я непроизвольно дёрнулся, едва не сорвав с места руку, в реальности.

Сквозь нарастающий гул в ушах, словно сквозь толщу воды, пробился знакомый голос с итальянским акцентом, полный напряжения:

— Дыши, Арктурус! Я не знаю, что ты сейчас переживаешь, но… — это был Винченцо, его слова казались далёкими, но ясно различимыми. — Это лишь эхо! Пропусти его через себя, не цепляйся, не дай ему увлечь тебя! Просто запоминай.

Я пытался дышать глубже, но следующая волна обрушилась с новой, удвоенной силой.

Третья волна: Звуки.

В ушах зазвенело, и сквозь этот навязчивый звон прорвался сиплый, пропитанный ненавистью шёпот, от которого кровь стыла в жилах: «...должен заплатить... разумом...»

А следом тот же голос, более спокойный, но с заметной напряжённостью: «...три дня... значит три дня...».

А ещё имена… может мне показалось, но я будто услышал имена! Я изо всех сил пытался сосредоточиться, выхватить их из потока, но волна уже откатила, не дав зацепиться. Каждая новая волна длилась всё короче, и пятой, решающей волной должно было стать зрение. Но когда она пришла, всё, что удалось вырвать у бездны после проведённого ритуала, — это одна-единственная, ослепительная вспышка. В памяти, словно отпечатавшись на сетчатке, мелькнуло лицо — искажённое, с маленькими, свиными, полными злобы глазками и красное свечение заклинания, что ассоциировался у меня с болью.

Картина за мутным стеклом начала проясняться. Я всё ещё не видел целостного воспоминания, но теперь я знал, что оно там. Я чувствовал массу этого куска памяти, его давление и его тяжесть. Я почти помнил, что был должен помнить. Это было похоже на слово, вертящееся на кончике языка, только в масштабах памяти.

И тут ритуал достиг своего пика. Свет ослепил, даже сквозь закрытые веки, заливая внутренность черепа жидким сиянием. Казалось, будто магия сгустилась вокруг меня, превращаясь в плотный вихрь, который закручивал не воздух, а само пространство воспоминаний, само время, вырванное у меня. Я больше не стоял на краю бездны — я падал в неё, стремительно и неудержимо, и в этом стремительном падении разрозненные обрывки каких-то кусков, начинали сшиваться в нечто большее, в подобие картины. Но меня вдруг резко выдернуло, я так и не смог вспомнить то, что выдел в конце, лишь общее впечатление… но отчего-то был уверен, что это ненадолго, что это лишь вопрос времени, когда память вернётся.

Пожалуй это было слишком... перегрузка зашкаливала. Моё сознание, не выдержав чудовищного наплыва чужих, но моих же ощущений, рванулось прочь, как испуганный зверь. Я почувствовал, как теряю опору, подкашиваются ноги, и как руки Мастера Винченцо подхватили меня, вытаскивая за пределы круга, разрывая контакт с бушующей магией.

Свет видимо погас, сменившись давящей темнотой, и в зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только моим тяжёлым, прерывистым дыханием, которое звучно, эхом отдавалось под каменными сводами. Мастер сказал не открывать глаза.

Ритуал не вернул память целиком, это было ясно. Но я пережил, прочувствовал каждым нервом, настоящий калейдоскоп забытых ощущений, и когда я уже собрался открыть глаза, ощутив невероятную усталость, вновь донёсся гулкий, отдалённый голос менталиста, пробивающийся сквозь вату в ушах:

— Не открывая глаза, говори, всё что приходит в голову, не думая. Просто говори...

И я начал говорить, медленно и с трудом сначала, а потом всё быстрее, выплёскивая наружу весь тот хаос, что крутился на самой поверхности мыслей, не отфильтрованный разумом.

— Холодный камень, мокрое дерево. Кровь… металл. Пыль во рту. Воды хочется. Ярость… это страх. Рука сжимает горло. Багровый свет — больно. Много боли. Обливиэйт. Страх. Я боюсь. Стирается, надо спасти себя. Если больно, надо уничтожить. Страшно, надо убить страх. Уничтожить…ненависть.

Слёзы текли по моим вискам, горячие и солёные, впитываясь в ткань, а я всё продолжал и продолжал свой бессвязный поток сознания, этот водоворот мыслей и ассоциаций, что с каждой секундой всё сильнее и сильнее давили на сердце и на разум, грозя раздавить окончательно.

Вскоре слезы перестали течь, иссякли, а вот холодная, знакомая ярость лишь росла. Росла на всех виновных и, начала разгораться в груди с новой силой. С каждой секундой я всё сильнее и быстрее раскручивал этот клубок в своей голове. Всё больше слов, обрывистых предложений, казалось бы абсолютно несвязанных между собой, вылетали из моего рта, и чем дальше, тем сильнее эти бессвязные слова и предложения начинали переплетаться, образуя причудливую, но узнаваемую паутину, и всё, что я говорил, больше не пропадало в пустоте, а оставалось со мной, прижигая сознание. Казалось будто в пустую комнату высыпали ведро песка.

Если бы не этот исступлённый, спонтанный бред, всё это снова бы ускользнуло и кануло в небытие. Но менталист сделал своё дело, он был тем катализатором, что не дал воспоминаниям рассыпаться в прах. Я вернул куски, маленькие, но прочные нитки, что в конце концов распутают весь этот чёртов клубок до конца, и когда я распутаю, когда я сложу всё в единую картину, я найду и уничтожу всех, кто даже отдаленно причастен к этому. Я сотру их в пыль! Всех УБЬЮ!

Весь оставшийся день после ритуала я просто спал, валясь с ног от психического истощения, а во сне я видел странные сцены. Очень бредовые и абсурдные, но казалось, что в них есть крупица чего-то настоящего, как будто я смотрел на реальность через разбитое, кривое зеркало. Проснувшись всё, что я смог запомнить, немедленно записал в тетрадь, но я пока не понимал, не мог сложить всё в логичную цепь. Например, как заклятие щекотки во сне смогло защитить от Круциатуса в дуэли с неизвестным волшебником? И вообще, что за тупая дуэль и что она показывала?

Всё, что было во сне, точнее то, что я запомнил и то, что пришлось через окклюменцию вспоминать утром, я записал. Благо окклюменция такие возможности давала. Вообще все сны за день были выдержаны в таком же сюрреалистичном и непонятном духе.

Из-за дневного сна, всю ночь я так и не смог сомкнуть глаз, но зато меня посетило вдохновение… точнее, в голове чётко и ясно возникла мысль, как можно использовать мой воздушный таран, а точнее его сконцентрированный вариант, который я решил было больше не использовать, благодаря получению беспалочкового аналога Флиппендо, из записей профессора Флитвика.

Никто меня, конечно же, не остановил от ночного посещения тренировочного зала. Нет, домовики, конечно, пытались настоять на сне, но железный аргумент, что сегодня им никто не давал конкретных указаний, не разрешать мне бродить ночью по мэнору, сработал. Пришлось, конечно, чуть надавить, намекнуть, что их стремление не подчиняться молодому господину, без противоречивого прямого приказа Хозяина или Хозяйки, уже выходит за грань. Тут то они и посыпались. Благодаря тому, что родители уже спали и домовые эльфы не могли уточнить, что делать со мной в такой ситуации. Ведь до этого, мама всегда лично приказывала укладывать меня, если я сильно задерживался в библиотеке, но сейчас ситуация была иной, не прописанной в их правилах. В итоге они уступили.

В пустом тренировочном зале, я начал свои испытания. Всё дело было в том, что в стандартном беспалочковом аналоге заклятия, оно на всём протяжении своего существования было одинаковой силы, как ровный поток. Ну лучевое заклятие, как оно есть, Мой же сконцентрированный воздушный таран был банальным подтипом телекинетического воздействия. То есть вместо подобия лучевого заклятия, я просто создавал мощный, точечный удар. Благодаря этому, он был в пике, в самой точке проявления и ослабевал, ведь по сути это был очень сильный магический толчок из руки.

Это я понял, ещё когда только изучал беспалочковый аналог Флиппендо, но что если свой, уникальный вариант, использовать не на расстоянии, а в ближнем бою, вплотную?

Когда, скажем, я потерял палочку, а затем и дистанцию, и остался с голыми руками на близком расстоянии от противника.

Я замер и сосредоточился перед деревянным манекеном, отбросив все посторонние мысли и сомнения. Вытянул руку, расположив ладонь на расстоянии всего в пару сантиметров от деревянной головы манекена, почти касаясь её. А затем начал концентрировать магию формируя снаряд, чуть ли не прямо внутри цели, в самой сердцевине деревянной головы. Я буквально начал изливать, проталкивать магию из своей руки прямо туда, в цель, и уже там, в точке приложения, инициировать простое, но чудовищно мощное магическое воздействие. Другой же рукой я защитил себя магическим полукуполом.

Воздух перед моей ладонью сгустился, завихрился, стал почти видимым при моей чувствительности к магии, закипая от концентрации силы. А затем последовал громкий, оглушительный хлопок, словно звук от преодоления звукового барьера, очень короткий и сухой. Голова манекена взорвалась изнутри с треском, разлетевшись на тысячу щепок. Весь пол осыпало мелкими обломками. Не будь щита и у меня было бы минимум, очень много заноз. Опасное конечно заклинание, всё таки несмотря на направленность взрыва, щепки подарили бы мне незабываемые впечатления, не будь созданного опять же без палочки, магического щита.

Вот только это неважно, ведь в момент разрушения, когда дерево превратилось в щепу... В моих глазах, на долю секунды, показалось будто это было не дерево. Это была... человеческая голова. Я видел, как в моей руке было зажато то лицо. Такое живое, потное, искажённое гримасой непонимания… и я магией создал чудовищный, идентичный разрыв. Я видел момент, как что-то алое и серое: плоть и ткани мозг, разлетается во все стороны. Я выдел, как уже бездыханное тело с наполовину уничтоженным черепом, ведомое чистой физикой удара, крутанулось в воздухе и… дальше провал, не помню...

Картина была настолько яркой, настолько отчётливой и плотной... тактильно реальной, что я непроизвольно посмотрел на свои руки, ожидая увидеть их залитыми кровью, испачканными ошмётками плоти и костей. Вот только руки были чисты и не разодраны. Стоп! руки такими и должны быть... — промелькнула единственная трезвая спасительная мысль, пытаясь вытащить меня из омута "новых", но старых обрывков памяти. И несмотря на иллюзорность этого куска памяти, в носу стоял призрачный, но совершенно явственный и сладковатый запах крови и смерти, запах разорванной плоти. И от чего-то я никак не могу убрать глупую, я бы даже сказал пугающую улыбку с лица. Это была частичка моей потерянной памяти и она мне понравилась.