Глава 83.0

«ДЕЛО СИРИУСА БЛЭКА: ПЕРЕСМОТР!?

Верховный Чародей требует справедливости, новый Министр согласен. «Возможна судебная ошибка», — заявляют в Министерстве.»

Гласил заголовок.

Рядом с Арктурусом, погружённые в свои тарелки и тихий разговор, сидели Кассиус и Авери. Кассиус методично накладывал яичницу, его лицо было бесстрастным, но вот взгляд изредка скользил к газете, а потом — к застывшему профилю Арктуруса. Авери, обычно невозмутимый, сегодня ел рассеянно, ведь его взгляд не отрывался от лица друга, считывая по напряжённым скулам и побелевшим костяшкам пальцев бурю, которую тот пытался сдержать.

Но Арктурус их не видел. Весь его мир в этот момент сузился до газетного листа, текста и колдографии под заголовком. На снимке, очевидно сделанном много лет назад, был молодой Сириус Блэк. Дерзкий, улыбающийся молодой парень с бесшабашным блеском в глазах, которое не стёрли ни плохая печать, ни годы. А рядом же была более свежая фотография Альбуса Дамблдора, чьи пронзительные глаза за очками в полуоправе смотрели прямо на читателя, полные незыблемой мудрости и непоколебимой решимости.

Арктурус заставил себя сделать глубокий вдох — рефлекс, наработанный за месяц необычных практик в окклюменции, должен был успокоить разум. Но не получилось. Он начал читать, мысленно возводя ледяные стены между строчками текста и тем, что клокотало у него внутри.

«Вчера вечером, на экстренном заседании Визенгамота, Верховный Чародей Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор выступил с беспрецедентным ходатайством о пересмотре дела одного из самых печально известных узников Азкабана — Сириуса Блэка, осуждённого в 1981 году за убийство тринадцати человек (двенадцати магглов и волшебника Питера Петтигрю) и сотрудничество с Тем-Кого-Нельзя-Называть.

Новоизбранный Министр Магии, Корнелиус Освальд Фадж, поддержал эту инициативу. В своём первом официальном заявлении на посту г-н Фадж отметил, что «пришло время тщательно изучить некоторые спорные решения предыдущей администрации», намекая на эпоху министра Миллисенты Багнолд, «когда в суматохе послевоенного периода под суд могли попасть как неисправимые преступники, так и невиновные, не имевшие возможности доказать свою правоту».

«Я верю в справедливость нашей системы, — заявил нашему репортёру министр Фадж. — И если есть малейшие сомнения в законности приговора, наш долг — эти сомнения развеять».

*Источники, близкие к Визенгамоту, сообщают, что сам Верховный Чародей Визенгамота, Мистер Альбус Дамблдор, лично посетил Азкабан для беседы с осуждённым. По неподтверждённым данным, в ходе этой встречи были получены новые свидетельства, ставящие под вопрос официальную версию событий той роковой ночи 31 октября 1981 года.*

Особый интерес вызывает упоминание о якобы «новых уликах», касающихся взрыва на маггловской улице, унёсшего жизни двенадцати человек. Министерство не приводит деталей, но намекает, что магическая подпись взрыва могла быть неверно истолкована следствием.

Наши архивисты также напоминают читателям, что на суде Сириус Блэк действительно признал свою вину, однако, по словам свидетелей того суда , его слова звучали странно. Он не каялся в служении Тёмному Лорду. Повторял, что виновен в смерти своих друзей. Предполагается, что Верховный Суд Визенгамота, имеющий право судить даже Лордов, коллективно воспринял это как циничное признание в предательстве. Но теперь, спустя годы, некоторые эксперты задаются вопросом: а не мог ли он иметь в виду нечто иное? Не вину в предательстве, а вину в том, что не смог их защитить?

Влиятельные голоса в магическом сообществе, включая нескольких уважаемых членов Визенгамота, призывают к «справедливости».

Очевидно, что это лишь начало долгого и болезненного процесса. Повторное слушание дела, назначено на…»

Дальше Арктурус не прочёл. Буквы поплыли перед глазами, а ледяные стены в голове, которые он так старательно возводил, дали трещину, и сквозь них хлынула волна ослепляющего, немого гнева. Мысль была яростной, обжигающей… но опасной для будущего.

Он почувствовал, как его рука сжимает край газеты, сминая оную. Перед глазами встало лицо Дамблдора, который, видимо, прознал про завещание. Сириус Блэк был тем единственным человеком, кто мог оспорить права Арктуруса на род Блэков. А ведь оставалось дождаться лишь пару месяцев…

— Арктурус.

Голос Авери прозвучал словно из-за толстого стекла. Малфой заставил себя разжать пальцы и медленно, конечно же с показным спокойствием, он положил смятую сбоку газету на стол. Авери скользнул взглядом по заголовку — свою газету, полученную совой, он отложил на после еды, так что не знал причину таких эмоций.

— Интересное начало дня, — произнёс Маркус. — Похоже, наш уважаемый министр и директор решили устроить большую стирку старого грязного белья.

Вот только его друг, как считал сам Маркус, не ответил. Он лишь встал с непривычной скованностью. Движения были точными, но будто лишёнными привычной лёгкости. Он даже не притронулся к еде.

— Мне нужно отлучиться, — сказал он ледяным голосом. Голос был чересчур ровным и монотонным, без единой искры жизни. В нём не было ничего… даже свойственного Малфою ядовитого тона или усмешки.

— Арктурус, подожди... — подал голос Кассиус, тоже заметивший неладное в поведении друга, но Малфой не обернулся. Друзья так и не увидели его абсолютно пустого, мёртвого взгляда. Он явно спешил, вот только товарищи на то и товарищи, что поняли: Надо пойти за ним, а то мало ли, что случилось или могло с ним случиться в таком-то состоянии.

Все расходились на пути у Арктуруса буквально на инстинктивном уровне чувствуя этот мёртвый взгляд. Вот только, когда он вышел из Большого зала, то и не заметил, что несколько опоздавших на завтрак гриффиндорцев, увидев странность в его движениях и то, что он один, решили проследить, куда же он направляется раз завтрак только начался. Ведь он явно шёл не в сторону слизеринского подземелья.

Для Арктуруса же сейчас ничего не имело значения, кроме одной цели: уйти прямо сейчас. Желательно побыстрее и прямиком в Выручай-Комнату.

Где-то на задворках его сознания теплилась одна жёсткая, неопровержимая мысль, что всего пара минут и проклятию больше ничего не помешает. Даже эмоциональное опустошение, от использования крайне опасной и мерзкой методики…

***

«Тотальное подавление эмоций» было аварийным окклюменационным методом, которому мать долго не решалась меня обучить. Я ни разу не применял его в реальной ситуации — только в контролируемых тренировках чтобы научиться достаточно сложному воздействию ментальной магией, для применения методики. Но сейчас пришлось применить методику.

На случай, когда ничего не помогает и контроль вот-вот будет потерян, — что и случилось. С помощью этой методики мысленно можно было «отрезать» эмоциональный центр, переводя всё сознание в режим чистой логики и наблюдения, без эмоций. Побочных эффектов было много: в таком состоянии я еле мог говорить, не имел ни единой эмоции, а глаза, по рассказам матери, становились абсолютно пустыми и нечеловечески холодными — что явно сейчас пугало окружающих, которые пропускали меня. Но лучше пусть пропускают… если не успею и сорвусь… будет хуже. Как минимум могу испортить репутацию сорвавшись на не лестные слова, а как максимум поранить кого-то, кто мне не нравиться.

Использовать дольше нескольких минут, родовую ментальную технику, было нельзя — в противном случае легко может случиться внутреннее кровоизлияние в мозг. Даже за пару десятков секунд, меня ждут последствия в виде мигрени, носового кровотечения и эмоционального опустошения на долгое время. Вот только это опустошение не спасёт меня от гнева, вызванного неестественным способом. Гневом, который не может испытать обычный человек, но могу я. Гнев, что способен сделать из меня монстра, был мне не надобен.

Надо было лишь бежать… бежать в Выручай-комнату.

Было очень необычно — потерять эмоции считай щелчком пальца. «Отрезал» я, конечно, не сами эмоции, а доступ к ним. И это было странно… похоже на то, как если бы ты смотрел на бушующее море из-за толстого, звуконепроницаемого стекла. Ты видишь ярость волн, их мощь, но не слышишь рёва и не чувствуешь брызг. Внутри же была полная пустота. Ни злости, ни страха, ни даже усталости. Просто… ничего.

Я долго учился контролировать это… это безумие. Первейшая и самая трудная задача после лета. Мама до начала учебного года, после раскрытия данной проблемы, не давала поблажек. «Ты либо научишься запирать это внутри, либо оно сожрёт тебя и всех вокруг», — сказала она тогда без тени утешения. И я учился, ведь эмоции не должны владеть мною, я им должен владеть ими.

Много разных методов придумали Блэки за века сосуществования с родовым проклятием, которое некоторые обыватели, в своё время считали даже даром… Смешно…

Каждую ночь перед сном я проделывал одну и ту же изнурительную процедуру. Я заставлял себя вспоминать всё худшее. Буквально вскрывал самые унизительные, самые яростные моменты: ощущение беспомощности в старой избе; представление того кусочка не хватающей памяти, в котором Готфрид Ансуорт стёр мою память — земля ему стекловатой; оскорбления в жизни, минуты слабости, позора, унижения… Я вскрывал всё.

Я не позволял себе просто булькать в этой трясине эмоций. Для этого применял метод, названный «Анализом и расщеплением». Метод был не Блэковским, но Нарцисса — в первую очередь Блэк — знала, что подойдёт. Быть может, она и не страдала такой мощной вариацией данного родового проклятия, но зато жила с сестрой Беллатрисой, которая в этих методах пару драконов схавала, ибо у нёё было всё так же плохо, как у меня. Наверное.

Вот так я и вычленял триггер в виде конкретного жеста, слова, интонации. Затем вспоминал и разбирал то, что чувствовало тело в тот момент. Будь то дрожь в руках, спазм в желудке или чувство, будто лёгкие сжаты тисками и ты готов заорать в бессмысленной ярости.

И главное — суть. Что стояло за этим? Страх смерти? А может, — бессилия? Унижения? Или же посягательство на мою, ещё хрупкую, автономию?

Я больше месяца разбирал каждый эпизод на эти безжизненные компоненты, лишал их эмоционального окраса, превращал в сухую память. Потом «переписывал» сцену в уме, находя идеальный вариант событий, который должен был бы быть у меня тогда. Это было похоже на прививку. Я впрыскивал себе ослабленный вирус ярости снова и снова, чтобы психика училась не заражаться им полностью. Чтобы вырабатывался иммунитет. Это помогало, со временем острота воспоминаний притуплялась. И была надежда, что таким образом я приучу себя реагировать на всё, не так… яростно. И быть может, это и было эффективно, но не сегодня.

Были и другие практики окклюменции, которые я изучал до выявления проклятия: Укрепление ментальных границ, упражнения на концентрацию, которые делали разум острым и послушным. А налегая на это дело, я стал ощутимо лучше чувствовать свои мысли, быстрее отслеживать зарождающиеся эмоции. Но всё это было лишь фундаментом, который укреплял пассивную защиту разума, даже в плане эмоций. А сейчас шёл штурм моего разума.

В тот момент, когда газета в моих руках стала натуральным факелом, поджигающим всё изнутри, пассивного порога мне не хватило. С каждой мыслью меня переполняли эмоции. Буквы плясали перед глазами: «Дамблдор... пересмотр дела... новые улики...». Гнев был настоящим, Мордред его дери, пожаром!

Он грозился затопить весь мой разум, превратив мои умения в насмешку. Я знал, что они хотят всё у меня отнять. Всё, что по праву рождения — моё. Дамблдор пытается отнять ту соломинку, за которую я цеплялся. Мой единственный способ иметь свободу действий… стать официально взрослым волшебником в смехотворные четырнадцать лет, да ещё и обладать всем тем огромным ресурсом, который принадлежит Блэкам.

Сразу же, как увидел заголовок, судорожно, под столом, нащупал свой пояс. Чёрная драконья кожа, холодная на ощупь, скрывала в аккуратных отсеках то, что помогло бы. Пальцы, скользнув по почти неощутимым швам, нашли нужный отсек. А дальше крошечный стеклянный пузырёк оказался в ладони. Пришлось притворяться, что поправляю воротник, и выпить весь пузырёк, хотя даже четверти уже было достаточно… для других. Зелье ледяного спокойствия должно было начать действовать уже через пару минут… и я уповал на его успокаивающий эффект.

Вот только зелье не подавляло эмоции, а лишь замедляло нейромышечную передачу и мысленные процессы, давая время выстроить защиту или успокоиться.

На фоне этой химической анестезии я снова пытался применить активную защиту разума в виде техники, рассчитанной больше на самовнушение, чем на реальную технику из окклюменции. «Ментальная сфера» — применять её научила тоже мама.

Глубокие, контролируемые вдохи с воображением, как вдоль позвоночника поднимается струя ледяного воздуха. Внутри черепа я пытался, как и всегда, создать образ идеальной, хрустальной сферы изо льда. Но на этот раз стены её были тонки, как паутина, и изнутри на них давила не просто ярость, а целая вселенная обид: на Дамблдора и его расчётливый ход; на Сириуса Блэка просто за то, что он существовал и мог всё испортить; даже на двоюродную бабушку Вальбургу. Она столько твердила мне о моём предназначении, но не смогла перебороть эмоции и написала завещание с дьявольской лазейкой! И самое главное — на время. Не всё было пока потеряно… если только суд затянется. Всего пару месяцев и соломинка вытащит меня вверх.

А ведь в Послезнаниях всё было совсем иначе. Но чего удивляться, реальность всегда разочаровывает.

Эффект зелья начал действовать лишь тогда, когда и смысла уже не было, ведь когда я опустил глаза на газету и начал перечитывать строки… «Сфера» начала трещать по швам.

«…требует справедливости…» — мои пальцы впивались в край пергамента, белея в суставах от каждой новой строки, от каждого слова. «…новый Министр согласен…» — Челюсть сводило так сильно, что болели виски.

Фадж. Этот ничтожный и жалкий подхалим… а ведь отец вложил в него столько, а он… он тявкает по команде Дамблдора.

«…новые улики… смерть магглов… может быть делом рук не Сириуса Блэка…». Я думал, что если разобрать всё на компоненты… могло стать легче… но нет.

Просто крутя в голове все эти мысли, ярость лишь усиливалась, пока я не решился на последний шаг.

У Дамблдора получилось сделать ход, которого точно не ожидал даже мой отец. Сколько ему потребуется времени, чтобы снять с Блэка самое тяжкое, «неудобное» для оправдания обвинение — убийство магглов? Переложить его на мёртвого Петтигрю или вообще на «неустановленных сообщников». А может, он знает и про то, что Петтигрю жив? Тогда можно смело начать рыть себе могилу, ведь это в таком случаи Дамбигад. Надеюсь, я ошибаюсь и он не знает про Коросту — семейную крысу предателей крови. Сейчас Петтигрю в форме крысы был домашним питомцем Перси Уизли, который на год старше меня.

Получить же наследство рода… означало стать Лордом Блэк. Это был для меня не просто титул и не просто богатство — хотя и это тоже. Это был мой второй род и рычаг. Тот самый механизм, который можно было запустить крайне легко. Вместо подчинения отцу и передачи власти регенту на время несовершеннолетия, было достаточно лишь полноценно принять главенство над родом, сделав себя одним шагом дееспособным и получив все права и обязанности лорда.

Всего три месяца — и с этим титулом со мной должны были бы считаться все. Начиная от отца, заканчивая Дамблдором и всем Визенгамотом. Та самая соломинка, что позволила бы диктовать правила, а не подчиняться им.

И теперь эту соломинку, эту хрупкую, ещё не оформленную надежду, у меня пытались выдернуть из рук. Через сумасшедшего, гниющего в Азкабане предателя рода. Старый паук с бородой прознал про завещание и решил отобрать у меня всё. Будь эмоции при мне, я бы взорвал всё вокруг от мысли, что Сириус став главой рода мог под дудкой Дамблдора в ненависти на свою семью, уничтожить наследие собственного рода и всё, что копили предки. Он уничтожит мой род Блэков… нет, нельзя этого допустить.

Потеря шанса и окончательный конец древнейшего рода в руках будущей шавки Дамблдора… Эта мысль была словно чёрная дыра, которая затягивала в себя все остальные, превращая их в топливо для всё того же, нескончаемого гнева. Гнева на всех. На целый мир, который снова, как и тогда при похищении, пытался отнять у меня то, что принадлежало мне. Только на этот раз отнимали не свободу передвижения, а свободу будущего.