Глава 27.0

После получения согласия от отца, Матиас повёл меня вниз, к открытой площадке. Каменные своды постепенно сменялись просторным двориком, откуда тянулись ряды загонов. Здесь воздух был другим: резким и насыщенным запахом перьев и в целом запахом животных, хоть и магических, что не то чтобы делало запахи приятными на нюх.

— Вон он, — сказал Матиас. — Чёрный самец, семь лет. Несмотря на грозный вид, довольно спокойный. Мы зовём его Найт.

Я подошёл ближе и впервые ощутил его во всей полноте. Чёрное оперение переливалось сталью, когда он расправлял крылья. Янтарные глаза, острые, как клинки, впились в меня тяжёлым взглядом. Это было нечто среднее между лошадью и драконом. Настоящий хищник, который признаёт рядом лишь равного.

— Первое правило, — рядом со мной появился мужчина лет сорока, тренер, в кожаном жилете и заправленных в сапоги штанах. — Поклон. Без поклона к нему даже подходить нельзя. Гиппогриф уважает того, кто уважает его. Поклон — и если он примет, то есть клюв не раскроет, то подходить можно. Если нет… лучше не пробовать.

Я поклонился. Гиппогриф некоторое время пристально смотрел на меня, будто оценивая, а затем так же медлительно, поклонился уже мне.

— Хорошо, — сказал тренер, который к слову занимался именно этой особью. — Он признал тебя. Значит, можно садиться. Его родословная прослеживается на шесть поколений назад, так что заверяю, что Найти достаточно спокойный гиппогриф, не бойтесь.

— Бояться слабые, а я просто прикидываю опасность ситуации. — Напряженно сказал я, вяло огрызаясь.

— Прощу прощения. — С улыбкой сказал тренер гиппогрифа и вернулся к своему экспресс обучению. — Так вот, у породистых гиппогрифов мы ведём записи по семейному древу: от сильных рождаются ещё более сильные. От этого зависит и мощь крыльев, и выносливость, и характер. Вот почему мы можем предполагать бурный ли характер у детеныша.

Он достал потрёпанную книжку с информацией о предках Найта: даты, достижения, прежние владельцы. Вот только сейчас я был сосредоточен лишь на этой громадной черной смеси лошади и орла.

— Таких, как он, мы используем конечно же не ради ингредиентов, — продолжил он. — Породистые — это престиж. В своё время устраивались даже турниры: полёты, гонки на гиппогрифах, почти как у магглов скачки на лошадях. Десятки зрителей, ставки, призы. Сейчас этот спорт почти вымер — метлы вытеснили, на них проще и безопаснее. Но… — Матиас усмехнулся, глядя на Найта, — ничто не сравнится с ощущением, будто держишь ураган под собой.

Я осторожно взобрался в седло. Жёсткая кожа под руками казалась непривычной. Найт слегка тряхнул крыльями, будто проверяя мою решимость. Внутри закралось волнение.

— Держись крепче, — бросил тренер. — Сначала круг над площадкой. Потом, если понравится, поднимем выше.

Когти гиппогрифа вонзились в землю, крылья распахнулись, и мир вокруг замер на секунду… А затем он ударил по воздуху с такой силой, что грудь сдавило, будто я врезался в встречный ураган. Земля стремительно ушла вниз, и я почувствовал — это не просто полёт, это вес свободы. Дикая, необузданная сила несли меня вверх. Метла — послушный инструмент. Гиппогриф же — напарник. Он не терпит слабых, но если принимает… несёт так, что в груди будто рождаются собственные крылья.

Идея собственных крыльев застряла в мыслях именно с этого момента. Свободный полёт, именно это желание поселилось во мне, пока мы взмывали всё выше.

Сначала я вцепился в сбрую так, что побелели пальцы, но постепенно хватка стала спокойнее. Страх уступил место азарту. Найт сделал широкий вираж: воздух хлестнул по лицу, волосы выбились из причёски. Всё вокруг казалось слишком маленьким, а небо — слишком близким.

В тот момент я даже не замечал, что сам Матиас и даже Берейтор Найта, весь полет сопровождали меня на метлах и лишь во время пикирования, отстали, из-за огромной скорости гиппогрифа.

Спуск был вроде бы быстрым, но я чувствовал некую плавность. Он будто не падал, а словно накатывал, как волна на берег. Когти мягко заскрежетали по каменной плите площадки, и Найт замер, едва качнувшись. Я слез с седла, ноги слегка дрожали, но не от страха, а от восторга. По крайней мере, именно так я всем и скажу.

У подножия башни уже ждал отец. За его спиной, в дальнем загоне, несколько гиппогрифов резвились, бегали и расправляли крылья в закатном свете. Небо горело медью и золотом, превращая всё вокруг в живую картину. Атмосфера была поистине удивительной, но даже такие дни имеют конец. Может быть, через год или два я повторю этот опыт.

— Ты справился, — сказал Люциус просто, но взгляд его был внимательным и оценивающим. Он будто видел не сам полёт, а то, что я вынес из него.

Я улыбнулся:

— Спасибо, отец. День оказался… действительно интересным.

Он слегка кивнул, задержав взгляд на стае.

— Именно это я и хотел тебе показать. Я имею в виду, что ты увидел все аспекты разведения гиппогрифов. Честно говоря, в детстве я тоже один раз полетал, но восторга это у меня не вызвало.

— Отец, я признателен, что ты решил приобщить меня к делам семьи. Мне было бы интересно иногда посещать с тобой разные предприятия найше семьи. После сегодняшнего многое стало яснее. Наши земли, наши существа, наши дела — это тоже власть. Семья держится не только на имени, но и на том, что мы умеем распоряжаться тем, что имеем.

Люциус задержал на мне взгляд, и я уловил в его глазах редкую искру довольства. Он редко показывал эмоции, но сейчас я видел — он рад. Рад, что его сын воспринимает всё это не как игру, а как урок.

— Именно это я и хотел от тебя услышать, сын.

Я не стал уточнять — смысл был очевиден. Мы ещё несколько минут стояли в тишине, наблюдая за гиппогрифами, бьющими крыльями в общей загонной площадке. Потом отец развернулся к башне.

— Пора домой. Дел ещё много, а Нарцисса наверняка уже беспокоится, — сказал он.

Я схватился за его руку. Мир качнулся, и после короткого, тошнотворного заклятия, который был словно рывок сквозь пространство, мы оказались дома. Ненавижу парные трансгрессии, всегда мутит. Надеюсь поскорее освою трансгрессию, ведь оставаться до старших курсов без главного способа перемещения волшебников, совсем не хочется.

***

"Истинная власть — это не богатство, не сила и не страх. Это память рода, которую несут потомки. Стереть её — значит разрушить фундамент, на котором держится фамилия. Умножить её — значит обеспечить бессмертие имени".
— Аратрад Малфой, XV век.

Я медленно закрыл книгу с золотым обрезом, провёл пальцами по тиснёной обложке. Каждая строчка в ней дышала суровой уверенностью того, кто прожил жизнь в эпоху, когда фамилия значила куда больше, чем личность. Слова предка словно вибрировали внутри черепа, осаждаясь тяжёлым отзвоном. Было жаль откладывать том, но меня ждало другое дело — не менее важное.

Я поднялся, и мягкий свет из узких окон нарисовал на полу резкие полосы света и тени. Коридор казался длиннее обычного: гулкие шаги отдавались эхом, стены смотрели сурово и холодно. Я шёл в ритуальную комнату, туда, где кровь, имя и магия сплетаются воедино. Для большинства ритуалы — страшные, далёкие, полу запретные знания, а для меня же с зимних пор это новое увлечение, которое мне пока доступно лишь частично.

При этом я раз в три недели, ровно в понедельник, провожу ритуал очищения. Так что желание приобщиться к этому отчасти кровавому виду магической науки, частично, но удовлетворяться . Для меня так или иначе это неотъемлемая часть наследия. Чтобы быть Малфоем и Блэком одновременно — мало носить фамилии. И сейчас я расскажу, почему.

Мысли о завещании бабушки Вальбурги сами пришли, как всегда в подобные минуты. Тяжесть её воли ощущалась повсюду, даже спустя годы после смерти. Она предусмотрела всё. Настолько тщательно, что казалось — знала заранее, что без её указаний все может пойти по одному месту.

По сути, завещаний было два. Первое — официальное. В нём она назначила меня наследником всего имущества Блэков. Она буквально закрепила право на имущество, счета и предприятия. Правда везде стояло не мое имя, а просто самый ближайший волшебник с кровью Блэков, который жив и свободен.

Титулы же и в целом становление наследником, кроме завещания закреплялись автоматически, традициями и законами: старшая ветвь, прямая кровь. Я был самым близким живым и свободным Блэком. Даже если бы кто-то захотел оспорить моё право — попытки разбились бы о традиции, законы, стены документов, копий и печатей. Вот только не просто так бабушка не везде упоминает именно меня. Она оставила небольшое окошко для сына.

Второе завещание — было уже личное, но об этом позже. Сейчас расскажу об официальном завещании. Копии завещания Вальбурги хранились в пяти местах — и каждая копия была подтверждена кровью, магией и подписью.
Первое — в Министерстве, в Отделе по вопросам благородных семейств, ведомстве, подчинявшемся напрямую Визенгамоту.
Второе — у Кикимера, последнего домового эльфа семьи,который и передал нам завещание.
Третье — в Гринготтсе, у личного поверенного гоблина, чьей задачей было управлять счетами и активами рода.
И ещё две — у двух адвокатов, которые десятилетиями занимались делами семьи, которые с ног до головы обвешанный клятвами, заключенными еще поколение назад.

Печати, подписи, клятвы, кровь и перстень-печатка рода Блэк — всё это делало волю Вальбурги несокрушимой. Даже самый хитрый интриган не смог бы оспорить такой железный узор защиты. Вот только, во всем этом, сама Вальбурга оставила огромный изъян.

Я остановился у двери в ритуальную комнату, но прежде чем войти, позволил себе задержаться на мыслях. Всё, что касалось завещания бабушки Вальбурги, всегда казалось мне чем-то больше, чем просто свитки с печатями и магическими клятвами. В её хитроумной воле переплетались семейная гордость, холодный расчёт и какая-то странная, пряная нотка личного чувства к своей семье. Не знаю, что у нее там творилась в голове, но мне было бы страшно быть ее ровесником.

Насчет же двух адвокатов, объясню, что в магическом мире тоже есть нужда в юридической помощи. Адвокаты, занимавшиеся делами рода, — вполне нормальная практика. Почти каждый старый дом обзавелся за века десятками юридических узлов: сделки, аренды, доли в торговых домах, долги, контракты с вассалами. Всё это перерастало в целые бизнесы, которые требовали профессионального сопровождения. Разве что семьи, обедневшие и потерявшие положение, вроде Уизли, обходились без этого. И то не потому, что не хотели, а потому, что не могли.

Я вспомнил о них, как о примере падения. Когда-то Уизли входили в число двадцати восьми священных семей у них были земли, титулы, влиятельные связи. Но Септимус Уизли, своим поступком. о котором не приятно даже говорить превратили их из уважаемых в предателей крови.

Благородные и влиятельные семья, законами и традициями лишили их всего: владений, золота, статуса. А сверху ещё и родовое проклятие, которое тянется за ними поколениями. Проклятие это не снималось, не ослабевало, а лишь точило семью изнутри. Чтобы дожить до старости, каждому Уизли приходилось снова и снова проходить особые ритуалы, компоненты которых стоили немало. Еще и пить дорогие зелья. Все это по деньгам тянуло больше, чем приносила их работа.

Вот почему Артур Уизли, будучи уже сейчас главой сектора по борьбе с незаконным использованием маггловских изобретений, едва сводил концы с концами. В теории, должность-то высокооплачиваемая, с окладом выше даже, чем у старших авроров. А ведь даже обычные авроры зарабатывали нехило… ну по сравнению с обычными министерскими клерками. А на деле — вечная бедность и латанные мантии. Теперь всё это для меня было предельно понятным.

Возвращаясь к завещанию: для того, чтобы оно вступило в силу и было признано законным, требовалось предъявить как минимум две копии завещания. Только тогда вопрос выносился бы в Визенгамот через упомянутый отдел. На заседании Визенгамота меня бы официально объявили главой рода, но на данный момент я был признан наследником — и лишь наследником. По законам Британии возглавить род можно только после четырнадцати лет.

Условия, которые оставила Вальбурга в официальной части, не казались обременительными. Несколько традиционных клятв при принятии главенства, и пару легких условий для безопасности. Всё это было сделано, чтобы подчеркнуть: именно я — прямой и единственный наследник и чтобы никто не попытался обходными путями получить всё богатство семьи Блэк. Но тут и крылась проблема, как я уже говорил, Вальбурга сама оставила огромную дырень в завещании, причем специально. То есть она обезопасила каждый момент, но если Сириуса каким-то чудом выпустят, он, как старший сын, опередит меня и получит все, что причитается на данный момент именно мне.

Я не сомневался, бабушка любила меня и возлагала на меня надежды. Вот только она боялась, что однажды Люциус через меня поглотит всё наследие Блэков и растворяет его в владениях Малфоев, кем я наполовину и являюсь. Слова ребенка не смогли убедить железную леди на смертном одре, но у нее не было другого выхода, но она также оставила место небольшой надежде, передать все сыну и от того она оставила окошко.

В случае «чуда», если я к этому моменту не возьму всё наследство и Сириус освободиться, то завещание будет в пользу Сириуса. Это был её компромисс между расчётом и материнской привязанностью.

Но ирония заключалась в том, что она забыла самого Сириуса. В моих мыслях стоял образ преданного пса Дамблдора, человека, который в каноне превратил дом Блэков в штаб ордена, впустив туда всякий сброд. Вспоминалось и то, как «друзья» устраивали уборки, выкидывая старые «темные и мерзкие предметы» а кое-кто, вроде этого слизня — Наземникуса — и вовсе таскал ценности прямо из дома. От этого воспоминания внутри всё закипало. И я понимал: как только мне исполнится четырнадцать, я должен закрепить за собой титул, получив этим самым все счета, титулы, владения семьи Блэк. Как только я стану главой рода, я так же получу доступ к личным счетам Блэков. Если же я буду затягивать, то рискую потерять то, что уже считал своим.

Даже если в этом мире Дамблдор не гад, то он все равно политик, который может увидеть удобную лазейку и парочкой ходов не только вернуть фигуру, но и превратить пешку в какую-нибудь ладью или слона. Это я про Сириуса, если что. По послезнаниям он сбежал, а здесь все может сложиться иначе. Эффект бабочки.

В личном же завещании, она настаивала: я должен посещать Блэк-Хаус, чтобы отчитываться перед её живой картиной. Именно там, в её портрете, сохранялся слепок личности, мудрости и, возможно, безумия. Каждое посещение должно было сопровождаться ритуалом, и каждый год — новый шаг. Ритуалы были расписаны по возрастам, по времени, по условиям. Их нельзя было доверить посторонним, даже нанятым ритуалистам под клятвами. Некоторые шаги я должен был проводить сам, другие — с помощью матери или Кикимера. И каждый ритуал помог бы мне в конечном счете, делая меня сильнее как магически, так и телесно.

Именно поэтому я должен был посещать Блэк-Хаус, там мне каждый раз Кикимер бы передавал все нужное для ритуала, в том числе и саму инструкцию ритуала, который не обошелся без знаний из родовой библиотеки Блэков.

В личном письме упоминался и особый предмет, который я должен был получить именно от картины Вальбурги. Что это — оставалось загадкой. Но я знал одно: если бабушка позаботилась об этом с таким тщанием, значит, это действительно важно.

Почему я вспомнил обо всём этом именно сейчас? Потому что недавно мама передала мне то самое личное завещание. Она хранила его до времени, и теперь я держал его в руках.

Я положил ладонь на холодную медную ручку двери и глубоко вдохнул. Впереди меня ждал второй серьезный ритуал за жизнь, который по времени нужно было сегодня и провести. В прошлый раз всё закончилось слиянием двух душ, в этот раз надеюсь не будет такого.