Глава 64.0

Я не мог забыть и не мог отпустить. Идея того, что они могут стереть мои воспоминания... это было хуже любой пытки. Это уничтожение меня самого.

Я должен был вернуться. Как бы ни было страшно снова ощутить всю боль своего изувеченного тела, я не мог позволить им это сделать. Мысль о том, чтобы сдаться, раствориться в небытии, теперь казалась предательством по отношению к самому себе. За всё, что я пережил, я отплачу сполна.

Внутри сознания я долго думал о том, что я могу сделать, и всё упиралось в состояние моего тела. Что может сделать человек со сломанными рёбрами, рукой, с растяжением связок и мышц, с травмами по всему телу, с разорванными до мяса руками и коленями… Что я мог сделать!? Что мог сделать тринадцатилетний парень в таком состоянии, даже волшебник. Обычно ничего не мог, ибо без палочки в таком состоянии что сделаешь? Правильно, ничего. Но разве без палочки я становлюсь магглом, как слабосилки? О нет... я потратил столько времени и сил ради того чтобы не быть ограниченным палочкой!

Возвращение было похоже на всплытие со дна ледяного озера. Тупая боль повсюду, вскоре начала отступать, уступая место, острым волнам боли от ноющего в такт сердцебиению перелома и конечно же не без знакомых уколов в рёбрах, при каждом вдохе и выдохе.

Я даже не открыл глаза, в этом не было нужды. Вместо этого я сосредоточился на том, что чувствовал. Я лежал на чём-то твёрдом и холодном. Моя правая рука была грубо связана. Верёвка давно впилась в запястье, затрудняя кровоток. Рука онемела настолько, что я даже не чувствовал боль от разодранной до мяса ладони. Но кисть... я мог пошевелить пальцами. Онемение от долгого заточения потихоньку начало отступать, сменяясь мурашками и покалыванием. И это был мой единственный шанс. Я долго разминал руку, попутно пытаясь освободиться, но без магии тут было никак.

Я попытался магией, через телекинез, порвать волокна. Но было слишком сложно и слишком опасно. Опасно с точки зрения того, что если это вызовет шум или даже если не вызовет, это легко заметят, войдя в комнату. Это был тупик ожидания. Отчаяние начало подниматься в горле горьким комом. Я заставил его отступить. Ведь надо думать. Даже если я освобожусь, что я могу предпринять против двух вооруженных палочками волшебников. Взрослых волшебников.

Тем временем боль лишь нарастала, как и всегда прежде, но мои мысли бегали быстро, не думая даже сдаться волнам ужасной боли. Такой, которую я в жизни... жизнях, не испытывал.

Именно тогда я услышал шаги. И голоса. Они вошли в комнату. Я не подал виду, что пришёл в сознание, продолжая дышать ровно и поверхностно. Так я старался подражать ритму бессознательности. Внутри же всё закипало. Неестественный гнев, начал подниматься изнутри. Вскоре запах табака заполнил комнату. Некоторое время эти ублюдки молчали, но не прошло и пятнадцати минут, как они вновь начали спорить.

— Надо подождать Годфрида, — устало произнёс Оливер? Вроде бы это его голос. — Он сам сотрёт память. Удалит воспоминания только последних трех дней, и всё. Ты же сам понимаешь, сейчас ты не в себе и можешь стереть больше.

Сотрут мне память! Три дня, нет... последние три дня... столько всего произошло. Я не могу потерять всё это... разговор с Селин и стариком Аленом, планы с Луи. Прощание и Селин. Самое главное ЧВМК! Я не могу потерять память! Столько размышлений, столько решений и мыслей… я не позволю! УБЬЮ. УНИЧТОЖУ!

Гнев во мне продолжал расти. С каждой секундой было всё труднее держаться и не выдать себя. Что-то тёмное, разрушительное копилось внутри...

— Я всё сделаю, — прорычал голос той твари, который меня пытал Круциатусом. — Я не подведу. Сказал три дня, значит три дня и сотру.

Он... нет только не он! Он сотрёт всё! Он точно всё сотрёт, или убьет меня! НЕТ, надо действовать... хотя нет, я ничего не смогу. СПОКОЙНО! Просто чуток подождать. Я не позволю. Он уже мёртв… он уже мёртв, только подождать.

— Эдмунд, подожди...

Я слушал их спор. Оливер и тот, второй... видимо Эдмунд. Они так просто обсуждали, кто и как сотрёт мне память. Каждое их слово было каплей раскалённого металла, падающей на мою душу. «Три дня, значит три дня». «Он удалит воспоминания». «Я всё сделаю». Гнев, чёрный и всепоглощающий, поднимался во мне, как приливная волна. Он затмевал боль и затмевал страх. Эти твари... эти ничтожные мрази... они хотели отнять у меня, меня самого! Рука, всё ещё онемевшая, дрожала от гнева и напряжения... но я ждал. Я чувствовал, как магия бушует во мне, готовая вырваться наружу, разнести эту прогнившую конуру в щепки, превратить этих двоих в кровавое месиво. Я был готов на всё. Сжечь их заживо, разорвать на части, лишь бы защитить каждую секунду, каждое воспоминание — даже самые ужасные, даже боль от Круциатуса. Это было моё. И они не смели его трогать. Я УБЬЮ ИХ. Я знаю как их УБИТЬ!

Тяжёлые шаги Эдмунда, приближающиеся ко мне с каждой секундой давали пищу тому огню... нет, пожару что бушевал во мне. Я почувствовал лёгкое движение воздуха перед своим лицом. Пахло потом, мерзкий запах этой гниды. Я слышал его тяжёлое дыхание. Спину заскребло ледяное предчувствие. Предчувствие опасности. А я ждал, словно сжатая пружина... а потом я услышал шёпот. Начало заклинания.

— Обливи...

Этот звук стал спусковым крючком. Всё внутри меня взорвалось. Тот самый чёрный гнев, что копился все эти мучительные часы, вырвался на свободу. Разум помутнел, захлёбываясь яростью. Я не сомневался. Ибо я действовал. Началась кара и да покараю я врагов своих. Они познают гнев истинного Блэка!

ВСЕХ УБЬЮ!

Я резко открыл глаза и дёрнул головой в сторону, уходя с линии поражения палочки. Связанная рука, в которой я концентрировал магию всё это время, рванулась вперёд с силой, позаимствованной у отчаяния. Верёвки разорвались от телекинетического воздействия вовнутрь. Сначала сжал плетение внутрь, а потом с огромной силой вытянул наружу, они лопнули с сухим треском.

Моя правая рука, вся в засохшей крови и ссадинах, впилась в лицо этой твари. Мои пальцы, со сладостным ощущением, вдавились в его кожу. Ногти впились в его мерзкую плоть до крови. Я перекрыл ему обзор, жаль не выдавил глаза этой ТВАРИ! И я чувствовал его шок, его удивление. Да, именно так! УМРИ!

А теперь, осталось лишь УБИТЬ. Без намёка на заклинание, чистая, необузданная воля к разрушению вырвалась из моей ладони. Сгусток магической энергии обычно призванный оттолкнуть... мой воздушный таран, настолько сконцентрированной и яростный, что мог бы откинуть целый шкаф. И вся эта энергия внутри черепа моего мучителя...

Раздался громкий и влажный хлопок. Голова бугая взорвалась в руках, окропив мою десницу свежей кровью. Тело Эдмунда на огромной скорости, перекрутившись из-за взрыва в башке, отбросило словно тряпичную куклу. Ныне уже мертвое тело снесло его курящего сообщника. Следующего ТРУПА!

Направив руку на верёвку, которая связывала вместе ноги, я разорвал её телекинезом. В этот момент сознание забыло про боль, ГНЕВ затмевал всё. И у меня было лишь одно желание, встать и содрать кожу с последнего. Я УБЬЮ и его, но не так быстро и без мучений.

Я встал, тело было таким слабым… что я ненавидел даже себя, но ещё я жаждал крови, а значит у меня были силы! Кровь с моих пальцев капала на грязный пол. Левая рука же безвольно болталась. Но я стоял. Стоял и смотрел на Оливера, который, опершись о стену, наконец поднял взгляд и его лицо исказилось ужасом. Хахахаха. Ужас начнется лишь сейчас!

Он резко дёрнулся за палочкой, к плечу, но беспалочковый аналог Флиппендо из записей Флитвика, переполненный гневом и магией, вбил глупца в стену с влажным хрустом, ломая тому что-то.

— Аааах! — Взвизгнул от боли недобиток. Палочка вылетела из его руки, покатившись по неровному полу. Ох как же сладостно звучал этот хруст костей.

— Больно, да!? Знаю, так ломаются кости! Как думаешь, сколько костей я успею тебе сломать, пока ты не отключишься от болевого шока!?

Я натурально рычал, словно зверь. В комнате теперь было только двое. Один жертва, а другой палач. И в тот миг мы оба прекрасно понимали, кто из нас кем был. УНИЧТОЖУ!

***

В спёртом, пыльном воздухе комнаты, что больше смахивала на скотобойню, витал сладковато-медный запах свежей крови, смешанный с вонью мокрого дерева и табачного дыма. В центре этого хаоса, на грязном полу, лежало то, что осталось от Эдмунда Ренфро, а точнее тело с разорванной до середины черепа, головой. Внутренний взрыв, рождённый чистой волей и магией, вывернул его череп наизнанку. Половины головы не хватало — вместо неё на полу и стенах красовались аляповатые брызги мозга, костной крошки и крови. Один из отлетевших кусков черепа, матовым белым обломком застрял в дереве, как чудовищный трофей.

Одежда Арктуруса Малфоя, дорогая мантия из шёлка старых, чёрных словно тьма, акромантулов с острова Борнео-Новане, отороченная серебром, выглядела всё так же достойно… но сейчас достойна мясника или же убийцы. Тёмная ткань не впитала кровь, но была покрыта его собственной, запёкшейся кровью, и свежей, ало-багровой, его мучителя. На правом плече и части лица болтались ошмётки чего-то мягкого и серого. Вид был отвратительный, словно мясник после работы, а не тринадцатилетний наследник двух древних и благородных родов Британии.

Арктурус стоял, шатаясь, посреди этого кошмара. Его лицо, бледное и испещрённое ссадинами, искажала нечеловеческая гримаса — нечто среднее между холодной яростью и оскалом безумца. Небесно-голубые глаза, сейчас нельзя было ассоциировать с небом... лишь с адским, синим пламенем. Они горели холодным, безумным огнём, в котором читалась бездонная, испепеляющая ярость, которую он готов был выплеснуть на свою жертву. Сломанная рука висевшая плетью, резко контрастировала с правой рукой покрытой кровью и ошметками мозга, но крепко держащую упавшую палочку врага.

Его взгляд был прикован к последнему из выживших похитителей. Тот был прижат к стене, опутанный магическими верёвками заклятья Инкарцеро и парализованный Петрификусом. Его глаза, полные животного ужаса, бешено метались по комнате, не в силах оторваться от обезображенного тела своего сообщника и от фигуры демона, что стоял перед ним.

— Знаешь… — голос Арктуруса был хриплым шёпотом, он резал тишину, словно ржавая пила. — Я бы хотел содрать с тебя кожу. Полоска за полоской. Чтобы ты понял, всю боль от Круциатуса, а то я в отличии от твоего дружка не владею этим запрещенным заклятием!

Он сделал шаг, его нога скользнула в кровавой луже, но он удержал равновесие, не прекращая говорить. Его слова лились, в тихое безумство сломанного человека… сломленного психически. Ничто в мире казалось не могло сейчас побороться с вестником ужаса, проявлением одного из смертных грехов, ГНЕВА. Лишь оно дало выжить Арктурусу и оно же было его главной слабостью в этот момент. Его сознание было затуманено гневом. Гневом настолько чудовищным, что не была присуща людям.

Древнее, как сами Блэки, родовое проклятие, что ужасала, как самых Блэков, так и целый мир покуда те здравствовали.

— Я бы хотел вывернуть каждый сустав… сломать каждую косточку в твоём ничтожном теле! — Голос парня, менялся от холодного шипения, до рёва. Гнев был в каждом его слове. — Я бы с наслаждением слушал, как ты хрипишь... Но у меня есть другая идея.

Он засмеялся — коротко, но столь безумно, что ужас в сердце взрослого волшебника возник истинный ужас.

— Но тогда я ничего не узнаю, верно? А мне… нужно узнать, кто ты и зачем всё это сделал. А ещё мне интересно кое-что проверить. — Он пнул ногой окровавленный ошмёток плоти, и брызги ударили по стене. — В Средневековье было много изощрённых пыток. Но была одна очень жестокая… что не оставляла даже следов. Только безумие, если не убивали в конце!

Арктурус наклонился к застывшему лицу Оливера, его шёпот стал почти ласковым.

— В Древнем Китае люди так боялись этой пытки, что молились о любой другой казни, пытке, о смерти! Представляешь!? — Его глаза сверкали маниакальным восторгом. — А в Европе… мочили ноги в солёной воде и подводили козу. Она слизывала соль своим шершавым языком… щекотала… пока жертва не сходила с ума.

Он выпрямился, и его улыбка растянулась, обнажая зубы. Это было самое пугающее зрелище — избитый, истекающий кровью ребёнок с лицом восторженного безумца.

— И знаешь что? Я никогда не доводил эту пытку до конца, ибо в школе это слишком жестоко! Но ты заслужил… возможно не так сильно, как твой друг с разорванной черепушкой, но ничего… за боль от Круциатуса… я отомщу тебе! Посмотрим, правда ли, что от долгой щекотки люди ломаются и умоляют о смерти. Просто чтобы это прекратилось! И ведь это так… безобидно. Как иронично. Ни капли крови, лишь чистый смех!

Он сделал паузу, наслаждаясь ужасом в глазах врага.

— Всё это, разумеется, ради информации! Я же не садист, просто так мучать. Ахахаха! — Залился он смехом, но смех этот, не затмевал гнев... пожирающий сознание. А его улыбка стала ещё шире, ещё безумнее. — Хотя… после того, как ты мне всё расскажешь, я всё равно сожгу тебя заживо. И очень... медленно. Наслаждаясь твоим воплем! Но это так, просто бонус от палача.

Он взмахнул палочкой.

— Фините.

Паралич ослаб. Оливер наконец смог хоть как-то двинуться, судорожно, с хрипом втягивая воздух в лёгкие.

— Ну? — Арктурус спросил мягко, как старый друг. — Хочешь что-то сказать? Сэкономить нам время?

— Ты… ты чёртов безумец! Пасынок Мордреда! — выдохнул Оливер, его голос срывался на визг. — Надо было… убить тебя сразу!

Ярость, тлеющая в глазах Арктуруса, вспыхнула с новой силой. А ведь по виду, лишь усмешка стала выразительней. Усмешка полная «праведного» гнева.

— Я как раз надеялся на такой ответ. А то мы же даже не начали. Петрификус Тоталус!

Паралич вновь сковал Оливера. Его тело застыло в неестественной позе, лишь глаза продолжали дико метаться, полные ужаса.

— Титилландо!

Эффект был мгновенным и ужасающим. Тело Оливера, скованное параличом, не могло дёргаться, но внутри начался настоящий ад. Магия проникла глубоко под кожу, щекоча самые чувствительные нервные окончания, диафрагму, межрёберные мышцы. Всего лишь заклятие, которыми веселились детишки.

Если поначалу, ничего сверх ужасного не было, то дальше всё становилось намного хуже. Тело начало вибрировать от непрекращающихся спазмов. Лицо покраснело до багрово-фиолетового оттенка, вены на шее и висках набухли, готовые лопнуть. Слёзы ручьями текли из закатившихся глаз, смешиваясь с слюной и носовой слизью.

Оливер не мог дышать. Каждая попытка вдоха прерывалась новым приступом судорожного смеха, который не мог вырваться наружу, из-за паралича. В горле стоял хриплый, захлёбывающийся звук, похожий на предсмертные судороги животного. Его диафрагма болезненно сокращалась, вызывая ощущение, будто рёбра вот-вот сломаются от внутреннего напряжения.

Арктурус наблюдал с научным интересом, приблизившись к самому лицу жертвы.

— Чувствуешь, как сводит мышцы живота? — его шёпот был полон сладострастия. — Это мышечные спазмы. От долгого непрекращающегося смеха. Скоро начнутся судороги дыхательной мускулатуры. Ты будешь задыхаться, смеясь! Я же говорил, что УБЬЮ ВАС! ВСЕХ УБЬЮ!

Он уже в неизвестно какой раз повторил заклинание. Оливер чувствовал, как его сознание начинает плыть от нехватки кислорода. В ушах звенело, а перед глазами плясали тёмные пятна. Каждая клетка его тела кричала от перенапряжения, но смех продолжался, превратившись в инструмент пытки, разрывающий его изнутри.

После десяти минут непрерывной пытки, Арктурус временно остановился. Оливер судорожно глотнул воздуха, его тело била мелкая дрожь, похожая на эпилептический припадок.

— Готов говорить? — ласково спросил Арктурус. — Или продолжим наше весёлое времяпрепровождение? Сколько вас здесь!? Кто ты? Как твоя фамилия? Зачем вы это сделали!?

В глазах Оливера читалось уже не просто страдание, а настоящие муки. Он закивал, не в силах вымолвить ни слова, слюна стекала по его подбородку.

Но даже получив первые ответы на свои вопросы, Арктурус не останавливался. Каждую новую порцию информации он "вознаграждал" очередным сеансом пытки, всё больше погружая Оливера в пучину страданий. Но уже без парализации. Вскоре тот начал выкрикивать информацию без всяких вопросов — лишь бы остановить эту адскую муку, разрывающее его разум на части.

Арктурус слушал, и его окровавленное лицо освещала та же спокойная, маниакальная улыбка. Он нашёл идеальный способ выместить свою ярость — казалось бы, таким безобидным способом. Но после получения всей информации он непременно исполнит своё обещание. И в этой комнате станет ещё жарче.

Вот только Блэк по крови, не сумел заметить, как ясный разум, вернувшийся в какой-то момент и позволив додуматься выбить сначала информацию, вновь начал угасать. Угасать с каждым новым заклятием, замещаясь всё тем же ужасающим гневом. Чистой, тёмной яростью, затмевающей сознание.

***

От Автора

Жестоко? Конечно. А как иначе? Арктурус — вам не пушистый паладин, а после всего пережитого он стал психически нестабилен. Да и проклятие Блэков проявилось.

Хотя, проклятие это или благословение — зависит от момента. В данном случае оно спасло героя. Как таковых родовых даров в этом мире нет, так что, возможно, это древнее проклятие со временем мутировало во что-то невообразимое. И раскрылось у героя лишь сейчас. Почему? Что оно даст на самом деле? Узнаете со временем. Как и сам Арктурус.

Но не забывайте: главным козырем Арктуруса всегда был ясный ум и хладнокровие, а не умение держать гнев — это очень плохо.

По сути, я показал реальные пытки, но в магическом антураже. В их мире обычно используют «Круциатус», но Арктурус, не имея такого заклинания, адаптировал пытку из нашего жестокого мира. Можете почитать, если интересно.

Особенно эта пытка была эффективна, когда не хотели оставлять следов на теле. Здесь эффект усугубился из-за паралича. А в средневековом Китае или Японии были даже профессиональные щекотатели, и люди признавались в чём угодно, лишь бы не попасть к ним в руки. Вообще, страшная это вещь.

Бывали случаи, когда людей привязывали и часами щекотали — и они сходили с ума. А ведь звучит-то так беззаботно: щекотать...