Быт Архонтов

Нокстар. Временное жилище Хаяси. Утро.

---

Проснулся я от того, что моя левая рука отчаянно пыталась дотянуться до правого уха, а правая — ну, её просто не было, но мозг об этом ещё не знал. Каждое утро одно и то же: просыпаюсь, тянусь, не дотягиваюсь, матерюсь, вспоминаю, снова матерюсь.

— Твою мать, — сказал я потолку.

Потолок промолчал. Мудрое решение.

Я сел на кровати. Посмотрел на свои ноги — на месте. Посмотрел на культю — тоже на месте. Ну, хоть что-то не отвалилось за ночь.

Вставать с кровати с одной рукой — это целый квест. Надо перекатиться на здоровый бок, упереться локтем в матрас, подтянуть колено, рывком сесть, потом медленно встать, балансируя, как канатоходец. Если сделать всё быстро — норм. Если замешкаться — можно рухнуть обратно и пролежать так полчаса, глядя в потолок и размышляя о смысле жизни.

Сегодня я не замешкался.

Подошёл к умывальнику. Глянул в зеркало. Оттуда на меня смотрел лохматый тип с опухшей мордой, культей и таким выражением лица, будто его вчера переехало, а потом забыло умереть.

— Красавчик, — сказал я своему отражению.

Отражение согласно кивнуло. Видимо, у него не было выбора.

Началась утренняя рутина.

Чистить зубы левой рукой — это отдельный вид извращения. Щётка всё время норовит выскользнуть, паста падает мимо, а если чистить слишком усердно — можно ткнуть себе в глаз. Я ткнул. Не со зла, просто так вышло.

— А-А-А-А! — заорал я, зажимая глаз рукой.

— Ты чего там? — раздалось из-за двери.

Майрис. Конечно. Кто же ещё будет стоять под дверью в шесть утра и ждать, когда я начну орать.

— Ничего! — крикнул я, пытаясь проморгаться.

— А чего орёшь?

— Радуюсь жизни!

— Не похоже.

— А как похоже?

— Как будто ты глаз выколол.

— Не выколол!

— А что?

— Просто... почесал.

— Щёткой?

— Откуда ты знаешь?!

— Слышу.

— Ты всё слышишь?

— Всё.

— Это жутко.

— Знаю.

— И не перестанешь?

— Нет.

— Ну и ладно.

Я продолжил чистить зубы. На этот раз аккуратнее. И одним глазом.

---

Завтрак.

Я сидел за столом и смотрел на хлеб. Хлеб лежал на тарелке и смотрел на меня. Между нами была маслёнка с маслом, нож и моя левая рука, которая уже тряслась от предвкушения.

— Ну давай, — сказал я себе.

Взял нож. Зачерпнул масло. Поднёс к хлебу. Хлеб дёрнулся. Нет, не дёрнулся, это у меня рука дрогнула. Масло шлёпнулось на стол.

— Да чтоб тебя!

Вытер стол. Зачерпнул снова. Поднёс. Хлеб поехал по тарелке. Нож полоснул по пустоте.

— ТВОЮ МАТЬ!

В третий раз зачерпнул, придавил хлеб локтем, и — о чудо! — масло легло ровно. Я выдохнул. Расслабился. Хлеб выскользнул из-под локтя и улетел на пол маслом вниз.

— А-А-А-А-А-А!

Дверь открылась. Майрис вошла без стука. Ну, конечно.

— Ты чего орёшь?

— ХЛЕБ!

— Что хлеб?

— УПАЛ!

— Я вижу. — Она посмотрела на пол, где хлеб лежал маслом вниз. — И что теперь?

— НЕ ЗНАЮ!

— Подними.

— ОН МАСЛОМ ВНИЗ!

— И что?

— ЕГО НЕЛЬЗЯ ЕСТЬ!

— Почему?

— ПОТОМУ ЧТО ПОЛ!

— А пол чем отличается от стола?

— ПОЛ ГРЯЗНЫЙ!

— А ты когда последний раз мыл пол?

— НЕ ПОМНЮ!

— Вот видишь. — Она подошла, подняла хлеб, положила обратно на тарелку. — Ешь.

— Я НЕ БУДУ!

— Будешь.

— НЕ БУДУ!

— Тогда умрёшь с голоду.

— Я НЕ УМРУ!

— Умрёшь. Я считала.

— ТЫ ОПЯТЬ СЧИТАЛА?!

— Наблюдала.

— Одно и то же!

— Нет. Считать — это...

— ЗАТКНИСЬ!

— Грубо.

— Прости.

— Принято.

Я посмотрел на хлеб. Хлеб посмотрел на меня. Я схватил его и со всей дури швырнул в стену. Он прилип на секунду, а потом медленно сполз вниз, оставляя масляный след.

Майрис улыбнулась.

— Я же говорила.

— Заткнись.

— Принято.

---

Штаб. То есть палатка, но все упорно называют её штабом, потому что «палатка» звучит как-то не по-королевски.

Я ввалился внутрь, злой как чёрт, с пятном масла на лбу и крошками в волосах.

Хитоши поднял голову от карт. Посмотрел на меня. Посмотрел на пятно. Посмотрел на крошки.

— Что с тобой?

— Хлеб.

— Хлеб?

— Хлеб.

— Хлеб напал?

— Хлеб предал.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Что ты опять психанул.

— Не психанул!

— А что?

— Решил проверить стену на прочность.

— Хлебом?

— Хлеб — отличный тестер.

— Хлеб размяк и упал.

— Значит, стена слабая.

— Стена каменная.

— Значит, хлеб сильный.

Хитоши закрыл глаза. Я прям увидел, как он считает до десяти. Потом до двадцати. Потом сдаётся.

— Ты невыносим.

— А ты зануда.

— Я старший.

— И что?

— Заткнись.

— Сам заткнись.

— Я старший.

— Ты повторяешься.

— Потому что ты не слушаешь.

— А ты нудный.

В палатку влетел Лорентин. В прямом смысле влетел — откинул полог и ворвался так, будто за ним гнались демоны.

— О! — заорал он, увидев нас. — Вы уже ругаетесь? А я без меня?

— Мы не ругаемся, — сказал Хитоши.

— Мы общаемся, — сказал я.

— Ага, — кивнул Лорентин, плюхаясь на ящик и доставая яблоко. — Общаются они. Я слышал «заткнись» аж два раза. Это высший пилотаж.

— Ты чего пришёл? — спросил Хитоши, потирая переносицу.

— Новости.

— Какие?

— Хорошие и плохие.

— Давай хорошие.

— Хорошие — стройка идёт по плану. Дома растут, люди не жалуются, Валентайн не убил ещё ни одного рабочего. Пока.

— Плохие?

Лорентин сделал драматическую паузу. Откусил яблоко. Прожевал. Посмотрел вдаль.

— Плохие... — он вздохнул, — яблоки с южного склона заканчиваются.

Хитоши посмотрел на меня. Я посмотрел на Хитоши.

— Это плохие новости? — спросил я.

— Для него — да, — ответил Хитоши.

— Для ВСЕХ! — возмутился Лорентин, вскакивая. — Я без южных яблок — не я! Я превращаюсь в северного! А северные кислые! Вы хотите, чтобы ваш король был кислым?

— Ты всегда кислый, — заметил Хитоши.

— Я всегда мудрый! А кислый — это когда яблоки северные!

— Так ешь северные.

— НЕ ХОЧУ!

— А хочешь?

— ХОЧУ ЮЖНЫЕ!

— Так найди.

— ГДЕ?!

— На южном склоне.

— ТУДА ИДТИ ДАЛЕКО!

— Так не ешь.

— ХОЧУ!

— Ты противоречишь сам себе.

— Я КОРОЛЬ! МНЕ МОЖНО!

Хитоши вздохнул так глубоко, что у него, кажется, лёгкие чуть не вылетели.

— Ладно, — сдался я. — Есть ещё новости?

Лорентин сразу посерьёзнел. Даже яблоко отложил. Это было плохим знаком.

— Есть, — сказал он тихо. — Из других стран.

Мы напряглись.

— К нам гости.

— Кто? — спросил Хитоши.

— Не знаю. Разведка говорит, кто-то идёт. Пока не опознали.

— Много?

— Нет. Мало.

— Враги?

— Не похоже.

— Друзья?

— Не знаю. Посмотрим.

— Когда будут?

— Дня через три. Может, четыре.

Я посмотрел на своё масляное пятно. Потом на Лорентина.

— А мы как выглядим?

Он окинул нас взглядом.

— Ну, — протянул он, — ты с маслом, Хитоши с кислой рожей, я с яблоком. Идеально.

— Это не идеально.

— Это честно.

— Честно и идеально — одно и то же?

— В Нокстаре — да.

---

Лагерь беженцев.

Майрис сидела в кругу детей. Их было пятеро — от пяти до восьми лет, все чумазые, все с горящими глазами, все готовые слушать её часами.

— ...и тогда Архонт Хаяси как замахнётся! — Майрис изобразила удар, и дети аж подпрыгнули. — А Руши как отлетит! Аж за горизонт! Аж в Тиамат улетел и там сгорел!

— А он правда такой сильный? — спросил веснушчатый пацан, который, кажется, вообще никогда не закрывал рот.

— Правда.

— А почему тогда у него руки нет?

Майрис посмотрела на свою руку. Потом на культю, которую изобразила в воздухе.

— Потому что он её отдал.

— Кому?

— Победе.

— А она вырастет?

— Нет.

— А как он без руки?

Майрис задумалась. Потом улыбнулась той самой улыбкой, от которой взрослые обычно шарахались, а дети, наоборот, пододвигались ближе.

— Представь, что ты целый день пытаешься левой рукой завязать шнурки. А потом ещё поесть. А потом ещё умыться. А потом ещё...

— А долго он так? — перебил пацан.

— Три месяца.

— И не сошёл с ума?

— Он и так был ненормальный.

Дети засмеялись. Кто-то даже захлопал.

— А ему больно? — спросила девочка с косичками, самая тихая из всех.

— Было.

— А сейчас?

— Привык.

— Ко всему можно привыкнуть?

— Ко всему.

— И к тому, что ты страшная?

Майрис посмотрела на неё. Девочка сжалась, но не отвела взгляд.

— А я страшная? — спросила Майрис.

— Немножко.

— А почему тогда ты со мной сидишь?

— Интересно.

— А мама не ругает?

— Мама не знает.

— А если узнает?

— Скажу, что ты добрая.

— А я добрая?

— Не знаю. Но ты вкусно рассказываешь.

Майрис засмеялась. По-настоящему, не той своей хищной улыбкой, а тёплой, почти человеческой.

— А ты за него переживаешь? — вдруг спросил веснушчатый, который, видимо, вообще не умел сидеть молча.

— За кого?

— За Архонта. За Хаяси.

Майрис посмотрела на него.

— А тебе какое дело?

— Ну... — пацан замялся, но не отступил. — Просто интересно.

— Интересно ему, — хмыкнула Майрис. — А мать твоя где?

— Там, — он махнул рукой в сторону очереди за едой.

— А чего не с ней?

— С ней скучно. Она ругается.

— А я не ругаюсь?

— Ты странно ругаешься.

— Как?

— С улыбкой.

— Это плохо?

— Не знаю. Страшно.

— А чего тогда сидишь?

— Интересно.

— Опять интересно?

— Ага.

Майрис покачала голой.

— Ты настырный.

— Я любознательный.

— Одно и то же?

— Нет. Настырные бесят. Любознательных любят.

— А ты?

— Я любознательный. Мама сказала.

— Мама у тебя мудрая.

— Ага. Она тоже так говорит.

Майрис улыбнулась.

— Ладно, любознательный. Слушай дальше.

И она продолжила рассказывать.

---

Вечер. Крыша.

Я сидел на краю и смотрел на закат. Город внизу затихал. Стройка останавливалась, люди расходились по палаткам, кто-то пел, кто-то ругался, кто-то просто молча смотрел на небо, как я.

— Не упадёшь? — раздалось сзади.

Майрис.

— Я Архонт огня.

— Это не от падения.

— От смерти да.

— А от дурости?

— Тут бессильно.

— Знаю.

Она села рядом. Близко. Как всегда.

— Три месяца, — сказала она.

— Ага.

— Быстро.

— Когда строить — быстро.

— Когда с тобой — тоже.

Я посмотрел на неё.

— Это комплимент?

— Факт.

— Устал?

— Есть.

— Отдохни.

— Не могу.

— Почему?

— Если отдохну — развалится.

— Не развалится.

— Откуда знаешь?

— Ты не один.

— Слышал, гости идут, — сказал я, меняя тему.

— Слышала.

— Боишься?

— Нет.

— Почему?

— А чего бояться?

— Вдруг враги.

— Если враги — ты их убьёшь.

— А если не убью?

— Значит, я убью.

— Ты?

— А что?

— Ты горничная.

— Горничные тоже умеют.

— Чем?

— Всем.

— Например?

— Например, смотреть.

— Смотреть — не убивать.

— Если смотреть достаточно страшно — убивать не надо.

Я засмеялся.

— Ты невыносима.

— Знаю.

— И пугаешь меня.

— Знаю.

— И не перестанешь?

— Нет.

— Ну и ладно.

Мы замолчали. Закат догорал. Город внизу засыпал.

— Майрис.

— М?

— Ты правда за меня переживаешь?

— Правда.

— Почему?

— Потому что ты тупой.

— Это не ответ.

— Это самый честный ответ.

— А если не тупой?

— Тогда, наверное, не переживала бы.

— А так?

— А так приходится.

Я улыбнулся.

— Спасибо.

— Не за что.

— А что скажешь, когда гости придут?

— Посмотрю.

— И всё?

— И улыбнусь.

— Они испугаются?

— Надеюсь.

— Жестокая.

— Реалистичная.

— Одно и то же?

— В Нокстаре — да.

---

Где-то далеко. Тиамат.

Двое стояли над картой. Тьма клубилась вокруг них, но не касалась.

— Они строят, — сказал первый.

— Пусть, — ответил второй.

— Гости идут к ним.

— Вижу.

— Помешаем?

— Нет.

— Почему?

— Пусть смотрят. Пусть видят.

— А потом?

— Потом сломаем.

— А если не сломаем?

— Сломаем.

— Уверен?

— Всегда.

— А тот, с глазами?

— Какой?

— Серебряные. Без зрачков.

— Помню.

— Кто он?

— Узнаем.

— А если поздно?

— Не поздно.

— Почему?

— Мы терпеливые.

— Тысячи лет?

— Тысячи лет.

— А они?

— Они — мгновение.

— Красиво сказал.

— Я не старался.

Тьма сомкнулась.

Под Нокстаром дрогнул Трон Пепла.

---

Конец 49 главы

---