Бреннварме и Шуцерия
Фердинанд знал, что тогда во время восполнения основания Розмайн не понимала, что он имел в виду, сравнивая свой камень посвящения имени со щитом Шуцерии. Однако в тот момент для неё это не имело значения. Он понимал, что Розмайн никогда не станет терпеть то, что ей не по душе, и будет бороться, несмотря на обстоятельства. Посвятив ей своё имя, он предоставил ей все необходимые средства для этого.
Почти полтора года это не имело ни малейшего значения. Его ум обрел покой, зная, что она в безопасности от всех. Даже от него самого, если он вдруг потеряет самообладание. Она была его Гедульрих и частью его семьи. Она заслуживала абсолютной защиты.
Но с практической точки зрения это не имело значения, так как Розмайн никогда не видела необходимости использовать его имя.
Это изменилось прошлой осенью. Она приказала ему, назвав его по имени, оставить её «ящик предложений» в покое после того, как он тонко намекнул на возможность преследования отправителя, который явно был ребёнком. Оглядываясь назад, он должен был признать, что неверно оценил степень её эмоциональной нестабильности в тот период и пересёк черту, из-за которой она на мгновение пересмотрела своё безусловное доверие к нему.
Но это также принесло Фердинанду некоторое облегчение. Тем самым она доказала ему, что её последней линией защиты от любых его действий, которые она не могла стерпеть, действительно был его камень посвящения имени.
Оглядываясь назад он понимал, что эта провокация была слишком радикальной, но для Фердинанда важно было знать, что он может доверять ей в защите себя и своих ценностей. Даже от него самого.
Но за последний сезон всё снова изменилось. С тех пор, как Розмайн впервые его поцеловала, ситуация, по сути, только усложнилась.
Первые два дня были абсолютно опьяняющими. Поскольку она едва контролировала свою ману, каждый её поцелуй был полон её силы. Он был настолько ошеломлён, что сначала подумывал промолчать, когда её руки коснулись его талии и осмелились опуститься ниже, но его разум всё же взял верх, хотя это было непросто.
Он понимал, что у неё не было опыта, а её действия и идеи основывались лишь на историях из другого мира. Историях, известных ему своей далекостью от невинности. Он не мог не замечать разницу в их знаниях о том, как устроен этот мир. Ему необходимо было защитить их обоих от нежелательных слухов, и поэтому он заставил её пообещать держать руки выше его талии.
Первый раз, когда он почувствовал настоящий страх, что его убеждения могут пошатнуться, был во время того злополучного завтрака. Она не только буквально влила в него свою ману, но и поцеловала его на глазах у всех последователей, некоторых слуг и служителей замка.
Даже для нее это должно было казаться очевидным шагом в зимнюю территорию, размышлял он. Однако, как выяснилось, она не осознавала всей серьезности сигналов, которые посылала.
Ее последователи наконец сумели донести до нее мысль о том, какое поведение соответствует различным уровням приличия. Его позабавило, что оформление этой идеи в виде "плана сражения", но это оказалось тем самым ключом, который помог Розмайн начать действовать более стратегически. В конце концов, он был рад, что теперь мог немного больше доверять ее взвешенным действиям. И она действительно следовала своему плану сражения безупречно.
До тех пор, пока не настал день её отъезда в дворянскую академию.
Она дразнила его, предлагая научить другому виду поцелуя, и ему стало любопытно, как может существовать более одного вида поцелуев. Он уступил её предложению, но не был готов к интенсивности этого [французского] поцелуя. Он даже не мог вспомнить, когда в последний раз терял контроль над своей маной настолько, что непроизвольно превращал в золотую пыль магический камень, не говоря уже о портативном блокирующем звук магическом инструменте.
Но их поцелуй захлестнул его не только эмоционально, но и физически. В каком-то смысле он был рад, что она отправилась в дворянскую академию, иначе мог бы поддаться искушению Бреннварме. Однако с ее отъездом он смог обрести покой.
Оглядываясь назад, он мог винить только себя за продолжающуюся эскалацию. Когда он попросил её повторить "обучение" этому [французскому] поцелую — и затем несколько раз повторил его — он сам обрек себя. Ужас, который он испытывал, когда она была далеко, и тревога во время её следующих, к счастью, невероятно коротких визитов для посвящения маны, приводили его в полное оцепенение.
После десятилетий тренировки в искусстве скрывать свои чувства, он умело маскировал эмоции, но осознавал, что это всего лишь способ тянуть время.
Бреннварме испытывал его каждый раз, когда он думал о Розмайн. Он понимал, что нужно что-то сделать, прежде чем ситуация полностью выйдет из-под его контроля.
Он попросил её замедлить темп и прекратить [французские] поцелуи. В момент слабости он даже признался ей, что боится потерять самообладание и, в противном случае, ей нужно быть готовой оттолкнуть его, используя его камень посвящения имени.
К его удивлению, она не испугалась того, чего он сам боялся. Вместо этого она разозлилась на него за то, что он вообще предположил, что может случиться что-то, требующее щита Шуцерии.
Ни на мгновение она не допускала мысли, что он мог бы попытаться сделать с ней что-то против ее воли.
Она укоряла его за пессимистичный взгляд на себя, но Фердинанд настаивал, что его видение было реалистичным.
В конце концов, она согласилась сохранить его камень, хотя отказалась использовать его в качестве щита Шуцерии.
Он не был уверен, что пугало его больше: перспектива, что Розмайн может не захотеть защищать себя от него, или то, что она пожелает нарушить приличия и встретить зиму с ним раньше времени по собственному желанию.
Если Бреннварме дразнил её хотя бы наполовину так же сильно, как его, риск того, что Розмайн потеряет всякое самообладание, был вполне возможен. Она даже осмелилась сказать ему, чтобы он не рассчитывал на её помощь в сдерживании их общих желаний.
Это заставляло его задуматься, был ли он дураком всё это время или теперь сам себя обманывал, проецируя собственные желания на её слова.
Тема звездного сплетения Гретии казалась особенно близкой к теме их дискуссии. "Допрос" Юстокса вновь наглядно продемонстрировал, что она категорически не принимала зимние активности без явного обоюдного согласия. Она называла это "воспользоваться кем-то".
Фердинанд был обеспокоен тем, что эта тема явно занимала её мысли, и задавался вопросом, была ли эта тревога у неё с самого начала или возникла из-за их обсуждения в зале восполнения основания.
Он не был уверен, пересмотрела ли она тот опасный образ, который он себе нарисовал, и признала ли, что он не мог пообещать не пытаться воспользоваться её положением.
Но Розмайн старалась убедиться, что Юстокс не намерен "воспользоваться" Гретией, даже если ранее она сама приходила в ярость, когда он пытался сделать то же самое по отношению к ней. Фердинанду было трудно понять разницу. Эти ситуации казались ему такими похожими, но Розмайн судила о них совершенно иначе.
Множество мыслей вихрем проносились в его голове. Как она могла подумать, что он на это не способен? Почему она верила, что Юстокс способен на это, но игнорировала его собственные предупреждения о его собственных слабостях? Стоило ли ему требовать, чтобы она приказала ему быть честным? Увидела бы она тогда правду?
Фердинанд слышал от неё, что она воспринимала его поступки иначе, чем он сам. Она считала его щедрым, заботливым и добрым, в то время как он знал, что его мотивы были далеко не бескорыстны. Она поспорила с ним, что сможет заставить его взглянуть на себя в другом, более положительном свете. Но может ли это действительно стать реальностью?
Единственное, что он знал наверняка, — если он потеряет её, он погибнет. И дело было не только в том, что он посвятил ей свое имя. Она являлась для него всем, его абсолютной и единственной богиней, от начала и до конца.
— Юстокс, садись рядом, пожалуйста, — обратился он к своему верному последователю, указывая на бутылку визе на столе. В такие моменты глубокой задумчивости он иногда скучал по компании Сильвестра и Карстедта, хотя понимал, что для темы, которую он сейчас хотел обсудить, ни один из них не был бы подходящим собеседником.
Когда Юстокс сел, Фердинанд активировал на столе магический инструмент, блокирующий звук. Экхарт оставался на своем посту у двери и даже не среагировал на это. Хотя Фердинанд редко выделял одного из своих последователей для обсуждения, никто из них никогда не жаловался, когда он так поступал.
— Это честь для меня, господин Фердинанд, — ответил Юстокс, усаживаясь и бросая взгляд с лёгкой улыбкой на блокирующий звук магический инструмент.
— Чем могу быть полезен? — спросил он, наливая визе из бутылки в их чашки.
Фердинанд положил руку на клетку, где находился его магический камень, и наполнил его своей маной.
— Ты никогда никому не скажешь о том, что мы сейчас будем обсуждать. Даже мне, если я не попрошу тебя об этом, — приказал он, и Юстокс кивнул в знак согласия.
— Конечно, господин Фердинанд. Оба понимали, что Юстокс не раскроет его секреты, даже если магический камень посвящения имени не будет использован, но Фердинанд не видел никаких причин не использовать любую доступную меру безопасности.
— Юстокс, как ты думаешь, почему Розмайн вчера задавала тебе столько вопросов? — размышлял он, попивая свой визе. Юстокс взял свою чашку и тоже сделал глоток.
— Моя госпожа крайне наблюдательна, господин Фердинанд. Полагаю, она полностью осведомлена о неприязни Гретии к мужчинам в целом и к зимним делам в частности. Хотя я не уверен, что она знает детали её прошлого, иначе мы бы увидели гораздо более сильную реакцию, — отметил Юстокс, и Фердинанд был склонен с ним согласиться.
— Так что она задала бы такие вопросы любому, кто оказался бы на твоем месте?
— Полагаю, да. Ведь она поручила Хартмуту отгонять всех её ухажёров, хотя это может стать тяжелым, бесконечным бременем для служащего. Хартмут сразу заметил это и даже предложил госпоже Розмайн принять Гретию в качестве второй жены, но она также отвергла его предложение. Поэтому я сильно сомневаюсь, что это было что-то личное, — заключил он, и Фердинанд удивлённо поднял бровь.
— Она отказала даже Хартмуту? Я не знал, что он предлагал ей помощь таким образом. Значит, у неё не было поводов сомневаться в твоём характере? — спросил Фердинанд. Юстокс покачал головой и пожал плечами в ответ.
— Я полагаю, что госпожа изначально рассматривает меня в худшем свете, что, по моему мнению, чаще всего не является несправедливым предположением.
Фердинанд не знал, что и думать об этом. Конечно, он понимал, чем обычно занимается Юстокс, и знал, что тот совершил много сомнительных поступков ради удовлетворения собственного любопытства.
— По поводу того замечания, которое ты сделал, чтобы сохранить свою честь... — начал Фердинанд, а Юстокс усмехнулся в ответ.
— Да? — невинно моргнул тот, и реакция Фердинанда сразу выдала его раздражение по поводу явной несдержанности Юстокса.
— Что ты имеешь в виду под "искреннее согласие"? — Фердинанд был озадачен этим выражением. Оно казалось ему странным сочетанием слов. Он, конечно, знал каждое из них по отдельности, но вместе они передавали нечто большее. Розмайн сразу поняла, о чём идет речь, что было даже более удивительно, учитывая её общее непонимание всего, что связано с зимой, к чему, как казалось, это выражение и относилось.
— Это, по сути, противоположность принуждению к подношениям цветов. Все стороны должны быть согласны с тем, когда и как призывается зима. Это отличается от простого зачатия ребёнка, которое многие могут описать скорее как обязанность продолжения рода. Можно, пожалуй, назвать это искренней честью Бейшмахта, — объяснил он с широкой улыбкой и подмигиванием, от чего уши Фердинанда вспыхнули розовым румянцем.
Фердинанд понимал риск, когда обращался с вопросом к Юстоксу, но даже с учетом того, что тот прибегал к эвфемизмам, это все равно казалось Фердинанду совершенно бесстыдным.
— И как ты это обеспечиваешь? — осмелился спросить он. Юстокс поставил свою чашку.
— Общение. И определённая доля доверия в том, что оно будет использовано, если мнение по каким-то вопросам изменится.
— Ты говоришь так, будто это очень просто, — заметил Фердинанд. Неужели достаточно общения, чтобы обуздать тех, кто пленён пламенем Бреннварме?
— Потому что это так и есть, — подтвердил Юстокс и задумчиво отпил свой визе.
— А что, если кто-то будет временно одержим Бейшмахтом? — с поднятой бровью поинтересовался Фердинанд.
— Тогда быстрый вашен лица, желательно без задержки дыхания, должен помочь, — посоветовал Юстокс. Фердинанд в отчаянии уставился на него.
Тем не менее, это предложение заставило его задуматься, так как звучало как нечто, что он мог бы попробовать в крайнем случае чтобы успокоить свою страсть. Розмайн может посчитать это решение более приемлемым, чем если бы он полагался на то, что она использует магический камень посвящения имени.
Каким бы странным ни казался совет Юстокса, он вернул Фердинанду чувство контроля над собой, несмотря на издевки Бреннварме.