Глава 89.0

Вскоре повитухам нашлось дело: у Сун Чаоси плод лежал неправильно. Роды — и без того нелёгкое испытание для женщины, а она, носившая двойню, столкнулась ещё и с такой напастью. Даже самые опытные повитухи невольно растерялись.

Кожа на её ногах была мертвенно-бледной, а стекавшая по ним кровь — пронзительно алой. Этот контраст леденил душу. Повитухи, ещё недавно скучавшие без дела, теперь чувствовали, как сердце подступает к горлу. За всю их практику ни одна роженица и ни один младенец не умерли в их руках, именно поэтому их так ценили в поместье гуна и удостоили чести принимать роды у госпожи гуна. Но им ещё не доводилось принимать двойню, тем более у самой госпожи гуна, чей статус ничуть не уступал знатным дамам при дворе.

Случись что — и им несдобровать!

Высоко в небе висела луна, и само оно казалось чище обычного. Старая госпожа подняла голову к светлому лику луны и безмолвно взмолилась, чтобы Сун Чаоси поскорее родила. Стояла жара, и, хотя повсюду курились благовония, в ушах назойливо жужжали комары, отчего беспокойство лишь нарастало.

Старая госпожа сидела у входа, непрестанно перебирая в руках чётки. Госпожа Гао и Жун Юань тоже волновались. Жун Юань хотела войти проведать тётушку, но госпожа Гао остановила её:

— От посторонних много скверны, а это вредно и для роженицы, и для дитя. Ты только помешаешь и задержишь свою тётушку.

Глаза Жун Юань покраснели. С самого детства она слышала множество историй о женщинах, умерших в родах, и теперь очень боялась, что тётушку постигнет та же участь.

Тётушка так добра к ней, а теперь терпит такие муки, а она ничем не может помочь, лишь молча молиться и тревожиться.

Служанки, несшие тазы с водой, сновали туда-сюда на цыпочках, боясь кого-нибудь потревожить. Среди прислуги царило напряжённое, но упорядоченное волнение, и лишь доносившийся из недалёкого леса непрерывный и беспорядочный стрекот цикад нарушал тишину.

Старая госпожа вцепилась в подлокотник кресла с полукруглой спинкой и посмотрела на управляющего.

— Господин гун ещё не вернулся?

Управляющий, весь в поту, поспешно ответил:

— Говорят, сегодня во дворце были дела, его призвал к себе Его Величество. За ним уже послали человека, думаю, он уже в пути!

Старая госпожа стала ещё быстрее перебирать чётки. С тех пор как Сун Чаоси забеременела, она пять раз ходила в храм Сянго, каждый раз молясь за сноху и детей. Двойня — не шутка, и она боялась, что тело Сун Чаоси не выдержит. Хоть она и сама рожала не раз, хоть и бывала с мужем, старым гуном, на полях сражений и повидала в жизни всякое, тревога всё равно не отпускала её.

***

Император протянул Жун Цзину доклад:

— Взгляни, это предложение Внутреннего кабинета по реформе водного транспорта. Что думаешь?

Водный транспорт в последнее время был для Императора настоящей головной болью. В прошлом году, когда Жун Цзин вёл военные действия, из-за нехватки провизии он в качестве крайней меры перехватил зерно с водного транспорта. Об этом, конечно, доложили двору, но, если вычесть провиант для армии, в столицу с юга в прошлом году дошло лишь тридцать процентов от изначально отправленного зерна. Чиновники, ответственные за перевозки, заявили, что суда с зерном затонули.

В Хуанхэ много ила, речное русло часто забивается, и путь по воде становится трудным, так что кораблекрушения случаются нередко. Но чтобы до столицы дошло всего тридцать процентов — это уже перебор. Жун Цзин, воюя на чужбине, был отчасти в курсе дел.

— Зерно из Цзяннани проходит через Жуньчжоу, Ляочэн, Цанчжоу и другие места. На словах суда тонут, а на деле большую часть зерна присваивают чиновники на всех заставах.

Именно это и гневило Императора. В этом году даже столица с трудом обеспечивалась зерном, а уполномоченные по водному транспорту внизу осмелели донельзя! Если так пойдёт и дальше, столица останется без поставок, а местные уполномоченные по перевозкам будут набивать себе животы. Расследовать же хищения на водных путях трудно, и, даже если зерно действительно разворовали, доказательств сразу не найти.

Чиновники на местах прекрасно это понимали, иначе с чего бы им быть такими дерзкими.

Жун Цзин внимательно изучил документ. Предложения Внутреннего кабинета были весьма обстоятельными: от очистки речного русла и реформы оплаты труда лодочников до отмены системы обязательных повинностей и чёткого разграничения ответственности между уполномоченным по водному транспорту и чиновниками проходящих округов и уездов — всё это были дельные советы.

— Шицинь, у тебя есть какие-нибудь мысли на этот счёт?

Хоть Жун Цзин и был военачальником, он дружил с Императором долгие годы и хорошо знал его нрав. Раз уж тот позвал его, чтобы спросить мнения, значит, реформа водного транспорта — дело решённое, и сейчас нужно лишь понять, можно ли что-то улучшить. Жун Цзин сжимал доклад в своей широкой ладони.

— Возможно, стоит вернуть вознаграждение за перевозку чиновникам и народу, — задумчиво произнёс он, — ввести поэтапную транспортировку, для сопровождения грузов направить особых военачальников, а ответственность возложить на конкретные округа, уезды и должностные лица.

Запах благовоний в комнате стал гуще. Выражение лица Императора впервые за долгое время смягчилось. Он уже собирался что-то сказать, но заметил, что Жун Цзин, сжимая доклад, смотрел куда-то вдаль, словно мыслями был далеко. Император удивился. Он знал Жун Цзина с юности — тот всегда был сосредоточен на деле, обладал железной силой воли, и почти никто не мог заставить его сделать исключение.

— Что с тобой сегодня? Уж не о прекрасной ли своей супруге замечтался?

Жун Цзин на эту шутку лишь улыбнулся. Он и вправду часто думал о ней, просто по его непроницаемому лицу никто не мог угадать ход его мыслей. Думать о ней не было чем-то постыдным, тем более что она — его жена.

Он отложил доклад. Его профиль в свете шёлковых фонарей казался суровым.

— У меня просто на душе неспокойно.

Император не ожидал, что тот признается, и это его позабавило. Лишь мгновение спустя он вспомнил, что жена друга вот-вот должна была родить.

— Я помню, ты говорил, что твоя жена ждёт двойню.

— Да, это так, — кивнул Жун Цзин.

Император прекрасно его понимал. У него самого было много детей, и всякий раз, когда рождался очередной ребёнок, он всё равно волновался. А у Жун Цзина до сих пор был лишь один сын, Жун Хэн, который родился больше десяти лет назад. Неудивительно, что Жун Цзин, вновь ожидая ребёнка, беспокоился, тем более что двойня — это всегда опасно. При этой мысли Император вдруг забеспокоился о своём друге. Хорошо, если Сун Чаоси благополучно родит дитя, но что если…

Этого «если» не хотел никто.

Он уже собирался утешить друга, как в комнату вошёл Сян Цюань. Когда тот сообщил, что у Сун Чаоси начались роды, выражение лица Жун Цзина изменилось, что случалось с ним крайне редко.

Как только он ушёл, Император, глядя ему вслед, не смог удержаться и покачал головой.

— Сян Цюань, скажи, ведь родить двойню намного труднее?

Перед глазами Сян Цюаня возникло заплаканное лицо Жун Юань. Если с Сун Чаоси что-то случится, Жун Юань наверняка снова будет плакать.

— Госпожа гуна — благословенная женщина, — очень серьёзно ответил он. — Я уверен, она благополучно родит детей.

***

Конь мчался во весь опор. Жун Цзин соскочил с седла и поспешил ко входу в Хусинь Сяочжу. Увидев его, старая госпожа тут же поднялась и, схватив его за руку, встревоженно спросила:

— Почему ты так поздно?

С его приходом она тотчас вздохнула с облегчением, словно обрела опору. В ночной тьме глаза Жун Цзина казались глубокими и тёмными. Служанки сновали туда-сюда, и он, глядя на тазы с окровавленной водой, невольно прикрыл глаза.

— Матушка, как долго она там?

— Уже почти четыре часа. Не волнуйся, первые роды всегда долгие, к тому же у Чаоси там двое. Да и она сама сведуща в медицине, так что ничего дурного случиться не должно.

Жун Цзин отстегнул меч и бросил его Лян Шии, затем переоделся и, тщательно вымыв руки, сказал:

— Я войду к ней.

Старая госпожа замерла, а госпожа Гао инстинктивно возразила:

— Господин гун, кровь относится к инь, а вы — к ян. В родильной комнате много крови и дурной энергии, это может навредить вам!

— Неважно, — произнёс Жун Цзин едва слышно. — Если в ней сейчас преобладает инь, пусть моя энергия ян перейдёт к ней.

Госпожа Гао опешила и не нашлась с ответом. Какая женщина не мечтает о такой любви мужа? Ей вдруг показалось, что все тяготы беременности и муки родов Сун Чаоси — ничто, ведь рядом с ней мужчина, который так её оберегает. В её сердце поднялась волна непонятного чувства, горьковато-сладкая тоска окутала душу. Такие мужчины — большая редкость, а ей в жизни такой не встретился.

Жун Цзин переоделся в чёрный чжидо, очевидно, не желая заносить в родильную комнату уличную грязь. Он уже решил войти, и останавливать его было бесполезно. Старая госпожа покачала головой. Женские чувства всегда на виду: если женщина любит, её глаза полны нежности, а все эти дворцовые интриги и ревность, хоть и кажутся проявлением глубоких чувств, на самом деле поверхностны. А вот чтобы увидеть чувства мужчины, нужно сперва пробиться сквозь его внешнюю оболочку.

Старая госпожа знала характер сына: если он полюбит кого-то, то будет всем сердцем заботиться об этом человеке.

Препятствовать ему не было смысла, так что она решила не мешать, раз уж он сам не боялся дурного влияния.

***

Свечи в комнате меняли уже несколько раз. Оплывший воск стекал по подсвечникам, пламя трепетало. В павильоне Хусинь Сяочжу было прохладнее, чем снаружи, но лоб Сун Чаоси покрывала испарина, волосы прилипли к щекам, брови были сведены, а губы искусаны в кровь. Глаза она держала плотно зажмуренными.

— Чаоси, — хрипло позвал он.

Сун Чаоси резко открыла глаза. Она моргнула, вглядываясь в него, и изумлённо выдохнула, решив, что ей это мерещится.

— Господин, как вы вошли?

Увидев, что она отреагировала, Жун Цзин с облегчением вздохнул. Когда она лежала с закрытыми глазами, он испугался, что она ушла навсегда. Никогда прежде он не испытывал такого ужаса.

Он коснулся её влажного от пота лица и мягко сказал:

— Я пришёл проведать тебя.

Сун Чаоси охватили смешанные чувства. На самом деле она совсем не хотела, чтобы он входил. В родильной комнате повитухи суетились вокруг ребёнка, и женщина теряла всякое достоинство. Ей казалось, что она лежит здесь, будто свиноматка, готовая опороситься. А как только поросята появятся на свет и захрюкают, она, мать, уступит им сцену, а сама с чувством выполненного долга уйдёт спать. А потом все будут с восторгом разглядывать завёрнутых в пелёнки поросят и говорить, что один похож на отца, а другой — на мать.

Сейчас её лицо было мокрым от пота, щёки пылали, губы были бескровны, а внизу текла кровь — она была так не похожа на ту соблазнительную и яркую женщину, какой он её знал. Обычно каждый её взгляд и улыбка пленяли, а сейчас она походила на мегеру. И он увидел её в таком безобразном виде! Неужели он думает, что у неё нет гордости? Она ведь заранее наказала Цинчжу, чтобы та после родов вытерла ей лицо, привела в порядок и только потом дала уснуть.

Она не хотела, чтобы, войдя проведать её, люди застали её в таком жалком состоянии.

И кто бы мог подумать, что он войдёт первым.

— Господин гун, вам лучше выйти, — искренне попросила Сун Чаоси.

Жун Цзин помолчал мгновение и ответил:

— Не бойся дурного влияния, я не придаю этому значения.

— Я не о том беспокоюсь. — Она была не настолько добра: если бы не её нынешний вид, она бы с радостью затащила Жун Цзина сюда, чтобы он разделил с ней эти муки. Подумав, Сун Чаоси с трудом выговорила: — Я сейчас просто слишком уродлива.

В глазах Жун Цзина промелькнула усмешка.

— Где же ты уродлива? По-моему, очень красива.

Сун Чаоси захотелось рассмеяться. И это он называет комплиментом? Впрочем, слышать такое всегда приятно. Она поджала губы, не решаясь разрушить его иллюзию.

— Но… когда вы здесь стоите, вы мешаете мне сосредоточиться. Мне даже неудобно кричать в полную силу.

— … — Почти незаметная улыбка тронула губы Жун Цзина. Он взял её влажную от пота руку. — Я побуду с тобой. Мне ведь не впервой тебя слышать.

Сун Чаоси захотелось его ударить.

***

В конце концов она всё же выпроводила его. Она не хотела, чтобы он видел её в таком жалком виде, а желала, чтобы он помнил её только красивой. К тому же, одного его намерения войти было достаточно. Роды — это то, что мужчина разделить не может, и ей всё равно пришлось бы справляться самой. Она не была из тех, кто легко сдаётся. Как только начались схватки, она выпила немного Сладкой росы и съела несколько листков Волшебной травы, так что теперь, даже не принимая женьшеневого отвара, чувствовала прилив сил. К тому же, она сама разбиралась в медицине и знала, что нужно просто слушаться повитух.

Сун Чаоси старательно всё выполняла. Хотя поначалу было трудно, приготовленные ею отвар для стимуляции родов и пилюля дарования детей подействовали. Вскоре после того, как она их приняла, она почувствовала эффект. Следуя указаниям повитухи, она тужилась и скоро ощутила, как что-то выталкивается из неё. Последовало облегчение, и повитуха радостно воскликнула:

— Один вышел! Это маленький господин!

Сквозь туман Сун Чаоси услышала голоса, повитуха снова начала массировать ей живот. На этот раз роды прошли легче, и вскоре она ощутила ещё один горячий поток, а затем громкий плач разнёсся по всему заднему двору, окончательно разбудив её.

Повитуха раздвинула ножки второго младенца, взглянула и радостно объявила:

— Госпожа, это девочка!

Все повитухи вздохнули с облегчением. Они переглянулись, с улыбкой обмыли детей, вынули из воды, осмотрели, завернули в пелёнки и вынесли наружу.

— Поздравляем, старая госпожа! Поздравляем, господин гун! Госпожа родила королевскую двойню: старший — мальчик, младшая — девочка.

Старая госпожа, крепко вцепившись в подлокотники кресла, поднялась на ноги.

— О? — воскликнула она в неописуемом восторге. — Скорее, дайте мне посмотреть! У мальчика овал лица как у Чаоси, а бровями и глазами он пошёл в отца. А у девочки глаза как у Чаоси, нос — отцовский.

— Господин гун и Чаоси оба очень красивы, — улыбнулась госпожа Гао. — На кого бы ни были похожи дети, они всё равно будут хороши собой.

Старая госпожа не могла сдержать радости. Главное, что родились здоровыми. Она так боялась, что у Сун Чаоси откроется кровотечение, но, к счастью, этого не случилось — воистину, Бодхисаттва услышал её молитвы. Прежде судьба не особенно баловала Жун Цзина, но теперь, в его годы, он наконец-то познал вкус истинного счастья, и она от всего сердца радовалась за сына.

— Второй мой, иди скорее, подержи их. Детишки такие славные, вырастут и станут драконом и фениксом среди людей.

Жун Цзин впервые видел таких крошечных созданий и чувствовал лишь одно — какими же они были беззащитными.