Глава 43.0

Когда Сун Чаоси вошла, Гу Янь спохватилась и присела в реверансе. После перелома руки она постоянно ходила, опустив голову. Солнечный свет, проникавший в комнату, падал на её лицо, придавая ему золотистый оттенок. От этого её и без того бледная кожа казалась ещё более прозрачной, словно в следующую секунду она истает в воздухе.

Ранее, в присутствии старой госпожи и госпожи Гао, Сун Чаоси не стала разбираться досконально, чтобы не прослыть жестокой свекровью. Но обида в её душе ещё не утихла. Гу Янь, прикрываясь желанием возжечь благовония для покойной госпожи Чэн, отправилась на тайное свидание с Седьмым ванъе, определённо надеясь с его помощью оказать на неё давление. Сун Чаоси присмотрелась к цвету лица Гу Янь — та совсем не выглядела выздоровевшей. Это означало, что она, скорее всего, всё ещё жаждет заполучить кровь её сердца. Как же Сун Чаоси могла вот так просто её простить? Она холодно взглянула на Гу Янь и, нахмурившись, произнесла:

— Я слышала, несколько дней назад супруга шицзы столкнулась с разбойниками, когда направлялась возжечь благовония для покойной матери шицзы…

У Гу Янь дрогнули брови. Сун Чаоси не могла сказать это просто так. Зачем она вдруг упомянула покойную мать Жун Хэна?

Гу Янь нахмурилась:

— Матушка, всё было не так…

— Не так? Супруга шицзы ставит под сомнение мои слова?

Гу Янь чуть не скрипнула зубами от злости. Если бы Сун Чаоси посмела так с ней разговаривать дома, госпожа Шэнь тут же бросилась бы её защищать. А она бы притворилась несчастной, чтобы мать за неё заступилась. С самого детства этот приём действовал безотказно: стоило ей расплакаться и пожаловаться, как обидчику тут же доставалось. Гу Янь полагала, что и после замужества всё будет так же, но, оказавшись в поместье гуна и став невесткой в глазах света, она поняла, что жалобы на обиды бесполезны, потому что заступаться за неё больше некому.

— Невестка не это имела в виду, — скрепя сердце проговорила Гу Янь.

Сун Чаоси бросила на неё взгляд и равнодушно хмыкнула:

— Ладно, я ведь ничего такого и не сказала. Должно быть, ты лишь для вида покорна и почтительна со мной, своей свекровью, а в сердце признаёшь только покойную мать шицзы.

У Гу Янь запульсировало в висках.

— Невестка не имела этого в виду, я очень уважаю матушку.

Сун Чаоси, разглядывая свои ярко-красные ногти, не унималась:

— В конце концов, я тебе не родная свекровь. Издревле быть мачехой — дело нелёгкое. Неудивительно, что ты не принимаешь меня всерьёз. То, что ты чтишь покойную мать шицзы, — не так уж и плохо, не стоит так трепетать.

Гу Янь не смела расслабиться ни на миг. Она не могла справиться с Сун Чаоси, когда та была её сестрой, и уж тем более не могла теперь, когда та стала свекровью. Гу Янь знала характер Сун Чаоси: дальше точно не будет ничего хорошего, эта женщина не из тех, кто спускает обиды.

Сун Чаоси взглянула на неё с лукавой усмешкой:

— По правде говоря, мне, как неродной свекрови, неудобно что-либо говорить. Но раз уж у тебя такое почтительное сердце, я не стану тебе мешать. С сегодняшнего дня супруга шицзы будет ежедневно переписывать по одной сутре и сжигать её для своей настоящей свекрови. Много не нужно, для начала хватит и месяца. Это утешит дух твоей покойной свекрови на небесах.

Услышав это, Гу Янь вытаращила глаза. Переписывать месяц? Сейчас на одну сутру у неё уходило больше двух часов, и это уже было непросто — убористый каллиграфический почерк сильно утомлял глаза. А Сун Чаоси велела ей переписывать целый месяц! У неё же сломана рука, ей даже одеваться трудно, а Сун Чаоси заставляет её переписывать сутры! И всё это под предлогом поминовения покойной матери Жун Хэна, так что сама она остаётся чистенькой. Даже посторонние не найдут, к чему придраться.

— Нет, матушка, в сердце невестки вы — моя единственная, родная свекровь…

Эти слова не понравились госпоже Ляо. Гу Янь совсем не разбиралась в ситуации.

Сун Чаоси не приняла это всерьёз и лишь равнодушно взглянула на неё, будто не понимая:

— Всего-то месяц. Искренность супруги шицзы тронет небеса и землю. Это же просто переписывание сутр, неужели супруга шицзы не желает?

Конечно, Гу Янь не желала. Она пошла возжигать благовония покойной свекрови лишь для вида, чтобы найти предлог. Переписать пару страниц для галочки — это одно, но теперь ей предстояло заниматься этим целый месяц. Значит, весь этот месяц она будет заперта в своей комнате и никуда не сможет выйти. Какая-то свекровь, которую она и в глаза не видела, — стоит ли она таких усилий?

Однако госпожа Ляо не увидела в этом ничего плохого. Гу Янь — невестка, и ей пора бы уяснить, кто её настоящая свекровь!

Госпожа Ляо нахмурилась и нравоучительно произнесла:

— Госпожа права. Супруга шицзы молода, ей полезно побольше переписывать сутры.

Гу Янь чуть не задохнулась от гнева, ей хотелось крикнуть, чтобы та заткнулась.

Служанка принесла свежезаваренный чай. Сун Чаоси была привередлива, сделала пару глотков и отставила чашку. Служанка подала чай госпоже Ляо.

— Прошу, госпожа хоу Июн, отведайте чаю, — ровным тоном произнесла Сун Чаоси.

Госпожа Ляо уже оправилась от потрясения, вызванного красотой Сун Чаоси. Услышав столь вежливый и отстранённый тон, она ощутила недовольство. Такая молодая особа, как Сун Чаоси, должна была бы обращаться к ней так же, как и Жун Хэн. Но тут она осознала, что Сун Чаоси — супруга Жун Цзина, полноправная госпожа гун. По статусу они были ровней, и даже более того — положение Сун Чаоси было выше.

Так что обращение Сун Чаоси было на самом деле весьма учтивым.

Но ей всё равно было неприятно.

Отпивая чай, она сделала вид, что невзначай разглядывает Сун Чаоси. На той было платье нового фасона, алое, словно пламя, с изысканной вышивкой. Воротник был расшит нитью южного жемчуга, а завязки накидки — мелким жемчужным бисером. Жемчуг и ткань дополняли друг друга, и было неясно, что украшает что.

Вокруг шеи был обмотан белый меховой шарф, который оттенял и без того светлую кожу, придавая ей лёгкое сияние. Украшения в её волосах были столь же уникальны и дороги. Ей не нужно было ничего говорить или делать — один её вид, то, как она сидела, заставляло других чувствовать себя ничтожными.

Солнечный свет падал на её профиль. Выражение её лица было серьёзным, но не слишком строгим. В отличие от своей ровесницы Гу Янь, она не производила впечатления особы, не соответствующей своему положению.

В первые дни после замужества госпожа Ляо тоже жила неплохо, но потом обнаружила, что муж её — ни на что не годный человек. Годами он брал одну инян за другой, а уж служанок-тунфан было не счесть. Сын пошёл в отца: такой же никчёмный, с большими амбициями, но пустыми руками. У неё было кое-какое приданое, но позапрошлом году сын покалечил человека, и все её сбережения ушли на то, чтобы замять дело.

Госпожа Ляо надевала новое платье от силы несколько раз в год. То, что было на ней сейчас, — лучшее из имеющихся — она носила только на выезды. Чтобы на нём не было складок, она велела служанке обращаться с ним с особой осторожностью. Укладывая волосы, она специально выбрала свою лучшую жемчужную шпильку. Раньше ей казалось, что она выглядит превосходно, но в сравнении с Сун Чаоси всё это было не то.

Кто бы мог подумать, что эта никому не известная старшая дочь из рода хоу Юнчунь сможет выйти замуж в поместье гуна и обрести такое несметное богатство!

И это ещё не всё. Когда госпожа Чэн была жива, она помогала своей родне, и они могли пользоваться именем гуна Жуна, чтобы извлекать кое-какие выгоды. Теперь же всё стало сложнее. Стоило им представиться родственниками супруги гуна Жуна, как люди удивлённо переспрашивали: «Разве супругу гуна Жуна зовут не Сун?»

Жизнь госпожи Ляо в последнее время становилась всё труднее, и она всё больше невзлюбила Сун Чаоси, укравшую их счастливые дни. Ну откуда берутся такие удачливые женщины? Всего-то и есть, что личико смазливое. Если бы не эта внешность, смогла бы она выйти замуж за гуна Жуна в качестве второй жены? И пусть второй, но ведь сейчас гун Жун был на пике могущества. Всё лучшее досталось Сун Чаоси. А если в таком возрасте у гуна Жуна родится ещё ребёнок, он же будет его баловать до небес!

Как ей удалось отхватить все блага?

Она так вырядилась, чтобы сразу же поставить меня на место? — Госпожа Ляо кипела от зависти. Поразмыслив, она решила, что нужно поставить эту девицу на место, чтобы та не возомнила о себе невесть что и не задирала нос.

— Ах, так это вы, госпожа гун. В день свадьбы я видела вас издалека, но толком не разглядела. Вы, госпожа, и не знаете, но сейчас все говорят, что гун женился на вас только ради ритуала чунси, а о настоящих чувствах и речи не идёт. Скажите, гун ведь уже поправился, почему же он не выводит вас в свет, не покажет людям?

Сун Чаоси улыбнулась. Прядь волос выбилась из причёски и упала ей на плечо. Её волосы были уложены в свободный пучок, открывая тонкую белую шею. Она выглядела совершенно безмятежно, словно и не услышала этого «дружеского» совета.

Сун Чаоси с серьёзным видом и едва заметной усмешкой понесла околесицу:

— Госпожа хоу Июн, вы просто не знаете. Так уж устроены люди: когда у человека появляется сокровище, ему хочется его спрятать. Наш гун во всём хорош, вот только слишком уж за меня переживает, так бы и завернул в семь одеял, чтобы никто не видел!

Разве это имела в виду госпожа Ляо? Улыбка застыла на её лице. Она ведь не собиралась превозносить Сун Чаоси, почему та такая недогадливая!

Лицо госпожи Ляо помрачнело, она с трудом выдавила улыбку:

— Как только я прихожу в поместье гуна, сразу вспоминаю тот год. Под весенним дождём, среди цветущих абрикосов, моя сестра в алом наряде выходила замуж за гуна. Каким он был тогда — полный сил, на резвом коне, в ярких одеждах. Как же быстро летит время… Подумать только, такой замечательный человек, и вдруг ушёл. Если бы сестра была жива, вы бы, госпожа, увидев, как они ладят с гуном, наверняка бы позавидовали.

Сун Чаоси вскинула бровь. Она, по правде говоря, и в грош не ставила госпожу Ляо. Если бы, проходя через Ворота Цветочной Завесы, она не услышала их перешёптывания в комнате, то и не стала бы ставить госпожу Ляо на место. Хоть они с гуном и делили ложе, она никогда не просила о большем и полагала, что таких отношений им достаточно. Но теперь, слушая речи госпожи Ляо, она ощутила, как в душе поднимается необъяснимый гнев.

Сун Чаоси, поджав алые губы, холодно и отстранённо улыбнулась:

— Хотя с моей стороны говорить так несколько неуместно, но раз уж визиты в поместье гуна вызывают у госпожи хоу Июн столько мыслей, то ради здоровья госпожи вам впредь лучше приходить пореже.

Это был уже откровенный намёк на то, что гостье пора уходить. Все эти годы Жун Хэн помогал роду хоу Июн, и госпожа Ляо каждый раз, приходя сюда, чувствовала себя униженной. А теперь Сун Чаоси говорит такие обидные слова. Это ведь значит, что она надеется, что та больше никогда не придёт. С какой стати? Это дом мужа её сестры!

Лицо госпожи Ляо стало уродливым от злости. Раз ей плохо, то и Сун Чаоси хорошо не будет. Она усмехнулась с ледяным холодком в голосе:

— Госпожа так заботлива. Кстати, когда покойная мать шицзы была жива, она хотела подыскать для гуна двух инян. Дело отложили лишь потому, что гун был в походе. Хоть я и посторонняя, но позволю себе с высоты своего возраста добавить: для мужчины иметь трёх жён и четырёх наложниц — это нормально. Да и к тому же, у женщины каждый месяц бывают особые дни, когда она не может услужить мужу. Нельзя же заставлять мужчину страдать. Для таких случаев и нужны служанки-тунфан и инян. Вы, госпожа, молоды, опыта в услужении у вас мало, в постельных делах вам нужна помощь. Да и с большим количеством людей в доме веселее, не так ли, госпожа?

Сун Чаоси закивала со страдальческим видом:

— И не говорите, госпожа Ляо понимает меня как никто! Вы даже не представляете, наш гун, он такой… Эх! Каждый день меня так изматывает, что я была бы рада найти пару-тройку тунфан, чтобы разделить со мной эти мучения…

Госпожа Ляо покраснела. Разве это дело не короткое и быстрое? Потерпела, стиснув зубы, и всё. Как от этого можно устать? Она о таком и не слышала. Какая бесстыжая соблазнительница! Гун, должно быть, тоже изрядно устаёт.

Сун Чаоси была довольна её потрясённым, невежественным видом. Она, вскинув бровь, опустила взгляд на свои туфли. Сегодня на ней были новые вышитые туфельки, украшенные разноцветными камнями, с кисточками-подвесками на носках и нитями бусин по бокам — особенно красивые. Она не злилась. Если бы она выходила из себя из-за пары обидных слов, то позволила бы другим водить себя за нос. Сегодняшние речи госпожи Ляо были лишь напоминанием о том, чтобы она знала своё место. Собака прыгает через стену, лишь когда её загонят в угол. А если собака не в отчаянии, зачем ей прыгать? Какой смысл опускаться до уровня лающей дворняги?

Госпожа Ляо от стыда на мгновение потеряла дар речи.

— Раз ты так устаёшь, тем более нужно найти кого-то, кто разделит твою ношу! Возьми ещё несколько инян, и хватит!

Сун Чаоси с печальным лицом вздохнула:

— Как бы вам сказать, госпожа Ляо… Не сочтите за хвастовство, но наш гун — человек разборчивый. Кроме меня, он, кажется, ни на кого и не смотрит. Что же мне делать? Приходится терпеть. Хоть и утомительно, но, к счастью, я женщина крепкая…

Чем больше другие хотели её разозлить, тем спокойнее она становилась. Она будто задалась целью разозлить их до смерти!

Госпожа Ляо была ошеломлена бесстыдством Сун Чаоси.

— Да в каком знатном роду нет инян и тунфан? Это же просто неприлично!

Эти слова Сун Чаоси уже не понравились. Она холодно взглянула на госпожу Ляо:

— Госпожа Ляо, в семье Гу у вас всё в порядке?

Госпожа Ляо опешила, не понимая, при чём здесь семья Гу. Это ведь родня старой госпожи по материнской линии.

И тут Сун Чаоси продолжила:

— Ах, я забыла. Госпожа Ляо ведь тётя шицзы по материнской линии. Простите меня, госпожа Ляо, вот ведь память у меня… А я-то думала, вы тётя гуна…

Госпожа Ляо была неглупа и прекрасно поняла скрытую в этих словах насмешку. Сун Чаоси издевалась и одновременно напоминала ей о её месте. Она всего лишь ровня, какое право она имеет изображать из себя старшую? С гуном её не связывают кровные узы, и она не в том положении, чтобы вмешиваться в его дела.

Госпожа Ляо, считавшая себя одной семьёй с шицзы, была унижена. Ей было не только невыносимо стыдно, но и обидно до глубины души. В этот момент служанка доложила, что пришёл гун. Госпожа Ляо втайне обрадовалась. Она много раз бывала в поместье гуна, но никогда не встречалась с ним лично. Она знала, что гун очень занят и редко бывает во внутренних покоях. Но сейчас он пришёл, а значит, он всё же помнит о ней, свояченице. Иначе не пришёл бы лично, опасаясь, что Сун Чаоси окажет ей плохой приём. Если гун узнает, как пренебрежительно Сун Чаоси с ней обращалась, он её точно не пощадит!

Госпожа Ляо поспешно встала, чтобы поприветствовать гуна. Жун Цзин с суровым и, как всегда, властным видом опустился в кресло с полукруглой спинкой рядом с Сун Чаоси. Положив руки на подлокотники, он излучал гнетущую мощь. Вся его фигура дышала силой человека, привыкшего принимать решения и вершить судьбы.

Сун Чаоси удивлённо вскинула бровь. Если всё так, как говорила госпожа Ляо, и гун относится к роду хоу Июн по-особенному, то почему он так строг с ней? Ведь с близкими людьми Жун Цзин вёл себя иначе.

Сун Чаоси, вскинув бровь, взглянула на него:

— Гун, почему вы пришли? Разве вы не говорили, что заняты?

Госпожа Ляо посчитала её поведение верхом неприличия. Даже если гун и относится к ней с некоторой симпатией, то лишь из-за её юного возраста. Она не только не поклонилась, но ещё и разговаривала с ним так фамильярно.

В глазах Жун Цзина промелькнула улыбка.

— Я закончил дела и решил просто прогуляться.

«Ну и прогулочки у тебя, — подумала Сун Чаоси. — Гулял-гулял и случайно забрёл прямо ко мне».

Она всё ещё злилась из-за слов госпожи Ляо и с кривой усмешкой сказала:

— А я-то думала, гун пришёл встретить меня.

Жун Цзин хотел было сказать, что на людях нужно вести себя прилично, но, помедлив, взглянул на неё:

— И не боишься, что люди засмеют.

Сун Чаоси в ответ изогнула губы в улыбке.

Госпожа Ляо чувствовала себя скованно, уже не так раскованно, как в разговоре с Сун Чаоси, и не смела вести себя так дерзко. Но раз гун специально пришёл, чтобы принять её, значит, он её ценит. Подумав, она с трудом выдавила из себя улыбку:

— Я тут как раз по-свойски беседовала с госпожой, и не ожидала, что придёт гун.

Сун Чаоси многозначительно усмехнулась:

— Да уж. Если наставлять меня, вторую жену, чтобы я вела себя прилично, знала своё место и подыскала гуну несколько инян, считается «по-свойски», то могу лишь сказать, что у госпожи Ляо весьма своеобразное представление о свойских беседах.

Госпожа Ляо побледнела и растерялась. Такие разговоры женщины ведут между собой, но как Сун Чаоси посмела вынести это на суд гуна? Да, она так думала и так говорила, но вслух, перед ним, эти слова звучали совсем иначе. Она действовала из корыстных побуждений. Какое право она, с её положением, имела решать за гуна? Она лишь хотела досадить Сун Чаоси, хотя, конечно, была бы рада, если бы инян и впрямь появились.

А Сун Чаоси вот так запросто вывернула наизнанку все её низменные мыслишки и выставила их на всеобщее обозрение.

Жун Цзин повернулся к ней. Алая накидка придавала её облику неописуемое сияние. Он чувствовал, что сегодня она не так весела, как обычно. Так вот в чём дело. Это он поступил необдуманно, не стоило заставлять её принимать гостей. Такие дела можно было поручить Жун Хэну, тем более что теперь и Гу Янь здесь, их двоих было бы достаточно.

Выйдя за него замуж, она была обречена столкнуться с этими слухами. Он этого не хотел, но в итоге…

С её характером ей, конечно, было тяжело. Но все эти разговоры не имели под собой никаких оснований.

Жун Цзин взглянул на госпожу Ляо, его лицо внезапно стало суровым, а голос — тяжёлым:

— Чаоси — госпожа гун. Даже если она и не знает приличий, то и пусть не знает. Что с того? В этом мире найдётся немного людей, достойных её поучать. А уж мои личные дела, вроде поиска инян, тем более не должны беспокоить госпожу хоу Июн. Госпоже хоу Июн лучше бы заняться своим мужем и сыном. А если уж совсем нечем заняться, то подыщите им побольше инян.

Это было уже откровенно грубо. Госпожа Ляо никогда не испытывала такого унижения, а Сун Чаоси ещё и смотрела на неё. Но она была в чужом доме, и сегодня у неё была одна просьба, поэтому, стиснув зубы, она продолжила:

— Гун, двоюродный брат шицзы больше не прожигает жизнь, как раньше. Я хотела бы попросить вас подыскать ему приличную должность…

Жун Цзин перебирал чётки на левой руке. Он смотрел в неопределённую точку за дверью, и выражение его лица было предельно холодным:

— Его дела меня не касаются. Он и человеком-то быть не научился, а уже метит на должность?

Хоть госпожа Ляо и не была с ним близка, такого выражения лица она у него никогда не видела. Она вдруг почувствовала, что дело плохо. Похоже, это не гун защищает свою супругу, а мужчина — свою женщину.

Она думала, что подыскать должность для гуна — пустяк. Он, должно быть, злится из-за её слов о Сун Чаоси.

Она с тревогой сказала:

— Гун, он исправился.

— Исправился? Калечить людям ноги — это исправился? Пытаться силой овладеть шоума, а после неудачи сжечь её заживо — это исправился? — Жун Цзин был уже не просто невежлив, он явно терял терпение. Чётки в его руке замелькали быстрее, брови сошлись на переносице. — Всё, возвращайтесь! И больше не упоминайте об этом!

В тени его лицо казалось пугающе тёмным. У госпожи Ляо запульсировало в висках. Она не ожидала, что Жун Цзин знает об этом. Она не посмела произнести больше ни слова и неохотно вышла, надеясь поговорить с матушкой Чэн и узнать, есть ли ещё шанс на успех.

Когда она ушла, Сун Чаоси и Жун Цзин пошли обратно бок о бок. Сначала оба молчали. Ветер с озера пробирал до костей. Берег был укрыт густой тенью деревьев, и тусклый солнечный свет ложился им на плечи. Сун Чаоси поплотнее закуталась в накидку. Он тут же сменил место и заслонил её от ветра. Стало теплее.

Сун Чаоси, вскинув бровь, сердито зыркнула на него. Он, озадаченный, усмехнулся:

— Что бы я ни делал, всё не так.

Кто осмелится злить могущественного гуна, да ещё и закатывать ему глаза? Сун Чаоси была на это способна, ей всё сходило с рук.

Сун Чаоси заскрипела зубами:

— У меня сейчас зубы чешутся, хочу кого-нибудь укусить.

Он вскинул бровь и с улыбкой протянул ей палец. Она, не церемонясь, впилась в него зубами. Жемчужные зубки вцепились в его тонкий длинный палец, а влажные от ветра глаза уставились на него. Она была похожа на рассерженную борзую. Он поднял палец выше, но она не отпускала, вставая на цыпочки, чтобы удержать его. Так они и замерли. Вдруг она потеряла равновесие и рухнула ему в объятия. Жун Цзин тут же обхватил её тонкую талию, прижимая к себе, не давая сбежать.

Талия была в его власти, они стояли так близко, что их дыхание смешивалось. Сун Чаоси чуть не задохнулась в его объятиях и, упёршись руками в его твёрдую грудь, фыркнула:

— Люди смотрят. Средь бела дня обниматься… Прошу гуна подумать о приличиях.

— А ты средь бела дня кусаешь людей за пальцы.

— У меня зубы… чесались, — невнятно пробормотала она.

— А у меня руки зачесались, — поддразнил он её.

Ишь, ещё и передразнивает. Сун Чаоси поджала губы.

Стоявшие поодаль Цинчжу и Дун'эр переглянулись и, отвернувшись, низко опустили головы, не смея смотреть.

Почему госпожа рядом с гуном ведёт себя как ребёнок? Ещё и кусается. Раньше такого не было. И такой человек, как гун, всё ей позволяет.

Сун Чаоси ничего не оставалось, как выпустить его палец. Жун Цзин был немного обескуражен. Мало того, что она с её весенним взглядом и алыми губами умела соблазнять, так ещё и укусила его за палец.

Подошёл слуга для уборки, и они оба приняли свой обычный сдержанный вид. Вечером Цинчжу вдруг вспомнила, что персиковое вино, приготовленное летом, уже готово. Позже, когда созрел виноград, Сун Чаоси не смогла всё съесть и велела ей сделать несколько кувшинов виноградного вина. Цинчжу принесла персиковое вино. Сун Чаоси наклонилась, понюхала — винный аромат ударил в нос, пробуждая аппетит. Фруктовые вина слаще обычных и больше подходят женщинам. Сун Чаоси пила любое вино, а фруктовое почти не пьянило, так что она выпила немного больше обычного. Оперевшись рукой о стол, она изящным движением пальцев налила ему бокал.

— Господин, выпейте тоже.

Жун Цзин молча взял бокал. Когда она встала, чтобы налить вино, прядь волос упала ей на плечо, и он уловил знакомый аромат роз. Став генералом, он почти перестал пить, ведь это могло помешать делам, а в случае ночной тревоги было бы и вовсе опасно. Но несколько бокалов фруктового вина не повредят.

Они выпили по два бокала. Щёки Сун Чаоси заалели, словно их тронули румяна. Он решил, что продолжать пить нет смысла, и притянул её к себе на колени. Сун Чаоси мгновенно протрезвела. Она сидела в его объятиях, окружённая его запахом. Жун Цзин провёл рукой по её чёрным волосам. Когда одежды были сброшены, Сун Чаоси оставалось лишь обхватить его за шею и повиснуть на нём.

Хотя у неё уже был опыт, но видеть друг друга нагими — к этому невозможно привыкнуть, сколько бы раз это ни случалось.

От неё исходил лёгкий аромат фруктового вина. Этот сладкий запах не был неприятным. Губы Жун Цзина скользнули от её лба вниз. Здесь было неудобно, служанки могли войти в любой момент, поэтому он завернул её в накидку и перенёс на кровать-альков. Пламя свечи дрожало. Из-за опущенного полога на кровати-алькове было темно. На мягких перинах Жун Цзин заключил её в объятия. Сун Чаоси, прижавшись к нему, взглянула на него и не смогла сдержать смешок.

Дун'эр собиралась толкнуть раздвижную дверь, чтобы войти, но сквозь щель увидела, как гун обнимает госпожу.

Госпожа обворожительно улыбнулась — её красота могла свести с ума кого угодно! Белая кожа, алый дудоу… Дун'эр и сама покраснела.

Вот, и гун не смог устоять…

И как крепко они обнимаются.

Жун Цзин поцеловал её в мочку уха. Сун Чаоси застонала. По её телу пробежала сладкая дрожь, стало немного не по себе. Она поджала пальцы на ногах. Её волосы рассыпались по подушке, и он накручивал их на палец. Когда гладят по волосам — это приятно, а тем более когда этот человек целует твоё самое чувствительное место. У неё на глаза навернулись слёзы, и она всхлипнула с ноткой плача в голосе. С самого первого раза он всегда был с ней в этом деле предельно нежен, готов был ей услужить, но в то же время проявлял властность и собственничество. Он не успокаивался, пока не доставлял ей удовольствие, и снова и снова спрашивал, дошла ли она до вершины. Что ей оставалось делать?

Он снова поцеловал её влажные от пота волосы. Глядя на неё, свернувшуюся, как котёнок, он почувствовал прилив нежности.

У неё иногда бывает разбойничья логика: если ей плохо, то и другим должно быть плохо, так ей, кажется, становится легче. Поэтому сегодня, хоть она и не сказала ни слова, но выместила злость, укусив его за палец. На самом деле, всё было не так, как она думала. Да и какое значение имеют чужие слова?

Почему она не спросит, что думает он? Боится, что ответ её разочарует, или считает, что спрашивать не нужно?

Возможно, ей просто не очень-то и важно.

В голове Жун Цзина пронеслось множество мыслей. В полумраке под пологом выражение его лица было неясным. Казалось, он хотел что-то сказать, но так и не решился.

Тем временем Жун Хэн вошёл во двор. Лицо его было мрачным. Гу Янь весь день была как на иголках, чувствуя, что с Жун Хэном что-то не так. Увидев его, она поспешила к нему:

— Шицзы, подавать ужин?

Жун Хэн молчал. Нахмурившись, он спросил:

— Скажи мне, что у тебя с Седьмым ванъе?

Гу Янь отступила на шаг, с её лица схлынула вся краска. Она не ожидала, что Жун Хэн действительно узнал. Какой же она была наивной! С положением Жун Цзина такое скрыть было невозможно. Но что о ней подумает Жун Хэн? Не сочтёт ли её распутной? Но ведь она была чиста перед Седьмым ванъе.

— Я правда не знакома с ним. Он угрожал мне, и я, чтобы спастись, купила ему лекарства и перевязала раны, — с бледным лицом проговорила Гу Янь, крепко сжимая платок.

Жун Хэн не выказал особых эмоций. Сегодня он был не в духе, потому что потерял лицо перед отцом. Если говорить начистоту, он не испытывал к этой жене сильного чувства собственничества, поэтому новость его не разозлила. Он нахмурился:

— В первый раз — угроза. А потом? Если я не ошибаюсь, ты последние несколько дней выходила под предлогом возжигания благовоний для матери. А я-то, глупец, думал, что ты и впрямь так почтительна. Кто бы мог подумать, что у тебя на уме совсем другое.

Гу Янь боялась увидеть в его взгляде отвращение. Ради кого она всё это затеяла? Если бы не желание выйти за него, стала бы она так усердно всё планировать, проделывать такой сложный путь, чтобы попасть в поместье гуна? Он не только не сочувствовал её трудностям, но теперь ещё и подозревал её! Гу Янь закашлялась, и Жун Хэн инстинктивно похлопал её по спине.

Гу Янь решила больше не скрывать. От этой лжи всем только хуже. Она посмотрела ему в глаза и серьёзно сказала:

— Шицзы, вам не кажется, что я на кого-то похожа? Что моё лицо вам знакомо?

Жун Хэн замер, не сразу поняв, что она имеет в виду. Она похожа на кого-то другого? На кого? Она сильно кашляла, и он вдруг вспомнил, что Чаоянь тоже всегда так кашляла. Жун Хэн широко раскрыл глаза, не веря своим ушам:

— Чаоянь?

Слёзы хлынули из её глаз. Вся накопившаяся за эти дни обида вырвалась наружу. Гу Янь больше не могла сдерживаться и, бросившись к нему в объятия, крепко обняла его:

— Шицзы, вы спрашиваете о моих отношениях с Седьмым ванъе. Если бы я была Гу Янь, вы бы не поверили. Но я Сун Чаоянь, неужели вы и мне не верите? Мы столько лет вместе, и как Чаоянь к вам относится, видят и солнце, и луна!

Жун Хэн был вынужден обнять её, всё ещё не оправившись от потрясения. Он думал, что Гу Янь в худшем случае связана с Седьмым ванъе. Их брак был устроен Вдовствующей императрицей, и не исключено, что до свадьбы Гу Янь была влюблена в Седьмого ванъе. Но он и представить не мог, что Гу Янь — это Сун Чаоянь. Как она изменила внешность? И почему вышла замуж под именем Гу Янь? Она — сестра Сун Чаоси, а он — сын её мужа. Во что же это всё превратилось!

Жун Хэну всё это казалось нелепым. Он хмурился всё сильнее.

— Какое безумие! Почему ты не посоветовалась со мной, а решила всё сама? Как вы, сёстры, могли выйти замуж за…

— А почему нет? — взыграло упрямство Гу Янь. Она прикусила губу, в её глазах стояли обида и сдерживаемые слёзы. — Шицзы, Чаоянь сделала это, потому что любит вас! Вы не могли ничего предпринять, и у меня не было выбора, кроме как найти лекаря, который сделал мне правку костей. Вы знаете, как это больно? Вы знаете, как мне было жаль расставаться с прежним лицом? Теперь такое лицо есть только у Сун Чаоси! Я ненавижу её каждый раз, когда вижу! Если бы не она, разве мне пришлось бы столько выстрадать? И потом, вы забыли о болезни Чаоянь? Если я не найду способ получить кровь её сердца, у меня не будет никакой надежды выжить. Неужели шицзы будет просто смотреть, как Чаоянь угасает?

Жун Хэн пришёл в себя и ошеломлённо посмотрел на её лицо. Он удивлялся, почему оно изменилось, а оказалось — это правка костей. Он слышал, что для этого нужно сдвигать кости, и у человека меняется и переносица, и черты лица, и весь облик становится другим. Он слышал о таких чудесах, но не думал, что кто-то действительно умеет это делать. Она столько сделала для него, а он подвёл её.

Он всё ещё не мог соединить это лицо с образом Сун Чаоянь из своих воспоминаний, но, оправившись от первого шока, начал обдумывать её слова. Конечно, он не мог позволить ей умереть, но Сун Чаоси ни за что не согласится отдать свою кровь. Он винил себя за то, что тогда так опрометчиво привёл этого горе-лекаря, из-за которого Сун Чаоянь всё время думала об этом, что и привело к таким последствиям. Если бы не он, всё было бы иначе.

Гу Янь мысленно усмехнулась.

— Если она не поможет мне, я умру. И тогда, даже после моей смерти, слухи о том, как она издевалась над невесткой и довела её до смерти, разнесутся по всем улицам. Не думаю, что её ждёт что-то хорошее!

Жун Хэн не знал, что делать. Но раз уж она вышла замуж, говорить об этом было поздно. Он всегда считал свой брак неудачным и думал, что Сун Чаоянь — его истинная любовь. Но теперь, узнав, что Гу Янь и есть Сун Чаоянь, он не почувствовал ожидаемой радости. Раздражение в его душе не утихло, а, наоборот, стало ещё сильнее.

Наверное, он просто устал в последнее время. Они с Сун Чаоянь — пара. Теперь они женаты, и он должен хорошо к ней относиться. Если он будет изо всех сил заботиться о ней, другие мысли отступят, и он перестанет так терзаться. Словно приняв решение, Жун Хэн повлёк Гу Янь под полог кровати.

Гу Янь обняла его за талию. Впервые она была так близка с ним в своём истинном обличье — Сун Чаоянь. Они были парой, тайно поклявшейся друг другу в любви. И хотя им пришлось пройти через многое, они всё же вернулись к началу.

В ту ночь Жун Хэн был особенно страстным. На следующий день Линьлан, прислуживая Гу Янь за утренним туалетом, заметила, что её щёки слегка раскраснелись, и цвет лица был лучше, чем когда-либо.

— Наш шицзы всё лучше и лучше относится к своей супруге, — поддразнила Линьлан.

Другая служанка, Сунлюй, тоже улыбнулась:

— Супруга шицзы во всём хороша, неудивительно, что она нравится шицзы. Ведь у нашего шицзы в покоях всегда было чисто, ни инян, ни тунфан. Госпожа у шицзы первая, как же ему её не баловать.

Гу Янь, опустив голову, слегка улыбнулась. В душе она чувствовала некоторое превосходство. Как бы ни были хороши отношения Жун Цзина и Сун Чаоси, она была уверена, что их чувства не сравнятся с их с Жун Хэном любовью. Они знали друг друга столько лет, знали всё друг о друге — вот что можно назвать союзом, заключённым на небесах. Не то что у Сун Чаоси, у неё всё было неполноценно.

Она не могла скрыть своего торжества и с улыбкой сказала служанкам:

— Такие разговоры можете вести при мне, но на людях не болтайте.

— Я говорю правду. Шицзы и госпожа очень подходят друг другу, когда стоят вместе.

Гу Янь улыбнулась, но вдруг кое-что вспомнила:

— Госпожа Ляо уехала?

Линьлан, вставляя ей в волосы шпильку, понизила голос:

— Нет, вчера осталась ночевать в поместье. Сказала, что соскучилась по покойной госпоже гун и хочет остаться, чтобы предаться воспоминаниям. Шицзы вчера вечером распорядился выделить ей гостевые покои. Раньше не скучала, а тут вдруг нахлынуло. Ясное дело, хочет выпросить что-то у гуна. Вчера весь вечер проговорила с матушкой Чэн, кто знает, о чём.

Гу Янь нахмурилась. Ей очень не нравилась эта госпожа Ляо. Какая-то бедная родственница из поместья гуна, а возомнила о себе невесть что. Впрочем, недовольство госпожи Ляо по отношению к Сун Чаоси было ей на руку. Если можно насолить Сун Чаоси чужими руками, то почему бы и нет? К тому же, матушка Чэн тоже была не из простых. Эти двое, объединившись, могли натворить дел. Гу Янь с нетерпением ждала развития событий.

Её рука всё ещё болела. Сунлюй случайно задела её, и Гу Янь сморщилась от боли. Сунлюй испугалась так, что чуть не упала на колени.

В комнате воцарилась тишина. Гу Янь нуждалась в этих двух служанках, поэтому не стала злиться. Но при мысли о том, что Сун Чаоси заставила её целый месяц переписывать сутры для госпожи Чэн, ей снова стало тошно. В конце концов, она в гневе швырнула жемчужную шпильку и ушла в кабинет.

Проснувшись на следующее утро, Сун Чаоси почувствовала лёгкую боль в пояснице. Служанки принесли таз для умывания, мыло с ароматом роз, полотенце и чай, чтобы помочь ей одеться и выпить чаю. Потирая поясницу, она подумала, что Жун Цзин наверняка сделал это нарочно. Если он иногда не ночевал дома, то обязательно находил способ наверстать упущенное, причём ни разу не упустив своего. Впрочем, из-за его выходок она вчера забыла, что хотела с ним поскандалить.

Цинчжу принесла кашу из ласточкиных гнёзд. Съев несколько ложек, Сун Чаоси вспомнила вчерашнее вино. Сначала они пили каждый из своего бокала, но потом всё смешалось: он поил её, она — его. Было неясно, пьют они вино или делают что-то другое. В конце у неё даже язык немного болел. Она помнила лишь, как бессильно сидела у него на коленях, вся утопая в его объятиях.

Потом он, кажется, что-то шепнул ей на ухо, но она была в полудрёме и не расслышала.

Быстро позавтракав, Сун Чаоси отправилась в передний двор, чтобы поприветствовать старую госпожу. Выйдя из её покоев, она издалека увидела Жун Юань, стоявшую рядом с госпожой Ляо. Госпожа Ляо что-то говорила, а Жун Юань недовольно надула губы.

Увидев Сун Чаоси, её глаза засияли. Она подбежала и, схватив Сун Чаоси за руку, принялась капризничать:

— Тётушка, госпожа хоу Июн сказала, что я толстая.

Жун Юань терпеть не могла эту госпожу хоу Июн. Хоть она и была родственницей Жун Хэна, с ней её не связывали кровные узы. Но госпожа Ляо каждый раз, приезжая, находила к чему придраться: то вышивка у неё плохая, то ведёт она себя не как девушка, а сегодня и вовсе назвала её толстой.

Госпожа Ляо нахмурилась. Она просто сказала это между делом, да и это была правда. В их династии женщины ценили худобу, а Жун Юань была полнее обычного, с детской припухлостью на щеках. Какому мужчине понравится такой типаж?

Сун Чаоси нахмурилась. Она тоже ненавидела таких родственников. На самом деле Жун Юань не была такой уж толстой, просто немного в теле. По мнению Сун Чаоси, это было даже мило. Через несколько лет, когда Жун Юань повзрослеет и детская припухлость сойдёт, она наверняка станет красавицей. Да и какое дело госпоже Ляо, толстая Жун Юань или худая?

Сун Чаоси равнодушно вскинула бровь:

— А-Юань, если тебе ещё кто-нибудь скажет, что ты толстая, отвечай так: «Я что, твой хлеб ем или твою соль?»

Глаза Жун Юань вспыхнули. И правда, она же не ест хлеб и соль госпожи Ляо, какое право та имеет её осуждать? А ведь каждый раз, как приезжает, так говорит, а потом переводит тему: «А вот моя дочь худенькая, всем знатным юношам столицы такие нравятся, а ты — нет».

Жун Юань это ужасно раздражало, и она не хотела с ней разговаривать. Но та всё-таки была старшей, и если вести себя слишком высокомерно, пойдут слухи. А если пройдёт молва о неуважении к старшим, ей будет трудно выйти замуж.

Но тётушка могла ответить госпоже Ляо, потому что тётушка была замужем. С её положением, даже если она будет вести себя дерзко, что с того? За её спиной ведь стоит второй дядя!

Жун Юань встала рядом с Сун Чаоси и с неприязнью уставилась на госпожу Ляо.

Госпожа Ляо, униженная в присутствии других, покраснела. Она хотела остаться в поместье на день-другой. Если Жун Цзин не разрешит, она попросит старую госпожу. У старой госпожи ведь должны были остаться какие-то чувства к покойной невестке. Она должна помочь роду хоу Июн!

Но Сун Чаоси было лень с ней разбираться. Она потащила Жун Юань в сад собирать финики. Служанка принесла длинный бамбуковый шест. Созревшие финики никто не собирал, и они падали на землю. Жун Юань давно заглядывалась на фруктовые деревья второго дяди, но задний двор строго охранялся, и попасть туда было нелегко. Однажды она случайно забрела сюда, и несколько тайных стражей внезапно выскочили и приставили ей нож к горлу, чуть не напугав до слёз.

Она завидовала второй тётушке. Та могла не только в любое время собирать фрукты, но даже превратила берег озера в цветочное поле. Теперь там круглый год цвели цветы, сменяя друг друга, и даже унылой осенью, когда деревья стояли голые, цвели дикие цветы.

Цинчжу и Дун'эр держали корзины и с нетерпением ждали, когда упадут финики. Сун Чаоси с улыбкой взяла шест и сбила несколько плодов. Жун Юань пришла в восторг и, смеясь, взяла другой шест:

— Тётушка, ты слишком худая. Если ты будешь так сбивать, мы и до заката корзину не наполним.

Сун Чаоси с кривой усмешкой ущипнула её за щёчку:

— Ладно, ладно, пусть будет наша А-Юань. Я уступаю, хорошо? А-Юань, собери побольше фиников, я ими сегодня и поужинаю.

Жун Юань, потирая ущипнутую щёку, надула губы:

— Вторая тётушка, вы же не мужчина, зачем вы всё время соблазняете людей!

Сун Чаоси обиженно поджала алые губы, её взгляд заискрился:

— Как это я тебя соблазнила? У кого совесть чиста, тому нечего бояться. Поищи-ка причину в себе!

— Вы всё время так на меня улыбаетесь!

— Как «так»? То, что ты видишь, зависит от того, какими глазами ты смотришь. А-Юань, скажи-ка, почему твои глаза всё время видят такое?

Жун Юань не нашлась, что ответить, и обиженно потёрла щёку. Но финики манили сильнее, и она быстро, взвалив на плечо шест, постаралась не замечать соблазнительной улыбки Сун Чаоси. Она ударила по стволу, и тот затрясся, посыпался дождь из фиников. Жун Юань радостно закричала:

— Вторая тётушка, смотрите! Я больше всех собрала!

Сказав это, она не услышала ответа. Улыбка ещё не сошла с её круглого личика, когда она повернула голову и увидела Жун Цзина, идущего к ним с каким-то мужчиной в чёрном.

Жун Юань застыла на месте и долго не могла прийти в себя.

Тук! Упавший финик ударил её по лбу. Жун Юань вскрикнула от боли и, обиженно всхлипнув, потёрла лоб.

Сун Чаоси с улыбкой сделала реверанс:

— Сановнику Сяну моё почтение!