Глава 66.0

Госпожа Шэнь и госпожа Цзян довольно долго прождали Сун Чаоси в переднем дворе, но та уклонялась от встречи.

После полудня Цинчжу доложила Сун Чаоси:

— Госпожа ходила ко второй барышне, поговорила с ней немного и уже ушла. Уходя, она выглядела ужасно, что-то бормотала себе под нос и, кажется, была очень недовольна.

Дун'эр фыркнула:

— И это называется мать? Только и помнит, что о второй барышне да о молодом господине, а про нашу старшую барышню и не вспоминает. Раз она недовольна, значит, мы можем быть довольны.

На губах Сун Чаоси заиграла едва заметная усмешка. Госпоже Шэнь и следовало идти к Сун Чаоянь, ведь именно та была её любимой дочерью. С какой стати она пришла к ней? Неужели у госпожи Шэнь хватило совести полагать, что она непременно поможет роду хоу Юнчунь? Сун Цзялян уже не ребёнок, сам натворил дел — сам и отвечай. Если за его проступок положена тюрьма, пусть сидит и платит по счетам. Это справедливо. Непонятно, чем госпожа Шэнь так возмущена. Если за один толчок можно угодить в темницу, значит, это был не просто толчок. Госпожа Шэнь умалчивала о главном, не желая раскрывать истинную причину, а ей и не хотелось ввязываться в эту мутную историю.

За окном уже совсем рассвело. Сун Чаоси распахнула створчатое окно, впуская в комнату солнечный свет. Окно выходило на восток, поэтому по утрам здесь было светло. Зимой павильон Хусинь Сяочжу выглядел уединённо и красиво в своей пустынности. Взгляду открывались лишь несколько одиноко цветущих сливовых деревьев, а всё остальное пространство казалось голым и не таким оживлённым, как в другие времена года.

Именно эту картину и застал Жун Цзин, когда вошёл.

Она полулежала на подоконнике в одном лишь шёлковом среднем одеянии алого цвета, а её чёрные как смоль волосы спадали набок.

Красавица, лениво поднявшаяся с постели и ещё не успевшая привести себя в порядок, сливалась с пейзажем за окном, создавая картину, достойную кисти художника.

Он вошёл почти бесшумно. Сун Чаоси, поглощённая зевотой и видом из окна, ничего не заметила. Жун Цзин подошёл к письменному столу в спальне, взял кисть и, помедлив мгновение, принялся быстрыми, то уверенными, то лёгкими штрихами делать набросок на бумаге.

Алое одеяние облегало её соблазнительные изгибы, придавая и без того привлекательному телу невыразимую, полную недомолвок красоту.

Кисть порхала по бумаге, а Жун Цзин, склонив голову, продолжал рисовать.

Неизвестно, сколько прошло времени. Сун Чаоси, оперевшись рукой о подоконник, прикрыла рот ладошкой и сладко зевнула. Невысохшие слёзы блестели на ресницах, которые слегка дрогнули. Она чуть поджала алые губы, и всё это нашло отражение в картине Жун Цзина.

Сун Чаоси ещё некоторое время смотрела в окно. В комнате всю ночь топили, и теперь, отворив окно для проветривания, она сперва не чувствовала холода. Но постояв так подольше, она ощутила, как замёрзли руки. Она потёрла их и поднесла ко рту, чтобы согреть дыханием. И в этот момент, обернувшись, она увидела Жун Цзина, стоявшего у стола и рисовавшего.

Когда он вернулся?

Ещё такое раннее утро, а он уже здесь? Сун Чаоси внезапно вспомнила, что сегодня у Жун Цзина был выходной, и по идее он должен был отдыхать. Но утром, когда она проснулась, служанки сказали, что он отправился во дворец, и она решила, что ему придётся заниматься делами. Кто бы мог подумать, что он вернётся так рано.

Сун Чаоси поджала губы:

— Господин, почему вы сегодня так рано?

Жун Цзин усмехнулся и, повесив кисть на подставку, ответил:

— Император хотел сегодня задержать меня для обсуждения дел, но я отпросился.

— Как это отпросились? Неужели такой скряга, как Император, дал вам отпуск?

Жун Цзин рассмеялся:

— Только ты во всём подлунном мире осмеливаешься так говорить об Императоре. На людях так не выражайся.

Но ведь она не ошиблась. Император был таким скупцом, что, выдав жалование министрам, заставлял каждого работать за двоих. Достаточно было посмотреть на Жун Цзина: трудился с утра до ночи, проводя вне дома по четырнадцать-шестнадцать часов в день. Такого и двойным жалованьем не обидишь.

Император без зазрения совести эксплуатировал чужих мужей.

Жун Цзин прекрасно видел, о чём она думает. Он поманил её рукой:

— Чаоси, подойди, взгляни.

Сун Чаоси подошла и была поражена картиной — вернее, его мастерством. Всего несколько штрихов, без тонкой проработки, но они создавали живую и красочную сцену. Изящная женщина в красном, прислонившись к окну, смотрела на озеро и видневшийся вдали ряд деревьев, не подозревая, что, любуясь пейзажем, сама стала пейзажем в чужих глазах.

То ли он был так искусен, то ли она и вправду была так прекрасна, но на картине даже одна её спина излучала тысячу соблазнов. Сун Чаоси долго смотрела на рисунок, затем прижалась к нему и тихо рассмеялась:

— Значит, в глазах господина гуна я так красива?

Жун Цзин улыбнулся. Последние дни он был очень занят и мало времени проводил с ней, но, к счастью, она никогда на это не жаловалась. В такие моменты, как сейчас, слушая её смех и болтовню, он всегда чувствовал себя умиротворённо. Он обнял её за талию и с усмешкой сказал:

— Ты, конечно же, красива. Иначе почему все вокруг говорят, что госпожа гуна — красавица, способная погубить целые царства?

— То, что говорят посторонние, не в счёт. Господин гун тоже так думает? — не унималась Сун Чаоси, обвивая его шею руками и серьёзно глядя ему в глаза.

Жун Цзин убрал её волосы за спину, и в его глазах промелькнула усмешка:

— Неужели ты думаешь, что я не замечу того, что очевидно для всех? Или в твоих глазах у меня настолько дурной вкус?

Сун Чаоси, прикусив губу, хихикнула и обхватила его за кожаный пояс. Она была высокой, но в его объятиях казалась хрупкой и миниатюрной. Раньше она не хотела выходить замуж, но после переезда в поместье гуна вдруг поняла, что такая жизнь ей по душе.

Она жила в задних покоях, где был и пруд, и красивый вид, и деньги, и мужчина.

Она потёрлась о него, словно невзначай. Но её тело было таким нежным и мягким, а знакомый аромат роз ударил в ноздри. Жун Цзин со вздохом отстранил её руки, чувствуя, что если она продолжит так тереться, добром это не кончится. Солнце ещё стояло высоко. Если придётся звать слуг за водой для омовения, то одним разом дело не обойдётся, а там и обед пропустят, и матушка снова начнёт подшучивать.

— Чаоси, не искушай меня.

Сун Чаоси вскинула бровь. Некоторые люди, неспособные совладать с собой, вечно сваливают вину на других. Она ведь просто обняла его, ничего больше не делала. И чем же она его искусила?

Жун Цзин сел в кресло с полукруглой спинкой, и Сун Чаоси тут же устроилась у него на коленях. Ноги у него были сильные и крепкие, и она могла без опаски перенести на него весь свой вес, усевшись поудобнее.

— Я слышал, вчера приходили твоя мать и бабушка?

Сун Чаоси кивнула:

— У них было ко мне дело, но я им отказала. Не хочу я говорить о людях из рода хоу Юнчунь. Зачем о них вспоминать? Только настроение портить. Лучше подумать о чём-нибудь приятном.

Жун Цзин на мгновение замолчал. Он, конечно, знал, в чём дело. Ему доложили о проступке Сун Цзяляна сразу же, как тот толкнул человека. Но он ждал. Ждал, что она сама придёт к нему. Это ведь было такое пустяковое дело, она могла бы попросить его, но никогда не беспокоила его подобными вещами. Он отчасти понимал её, но всё же хотел, чтобы она больше на него полагалась.

— Чаоси, если у тебя что-то случится, ты всегда можешь мне сказать.

Сун Чаоси махнула рукой, ответив с безразличием:

— Да что у меня может случиться? Если я тебе о чём-то не говорю, значит, это мелочь, не стоящая упоминания. А раз так, зачем тебя этим беспокоить? К тому же, ты — важный сановник, решаешь государственные дела, от которых зависит благополучие народа и военные походы. Зачем мне отвлекать тебя такими мелкими домашними неурядицами? И кто же это критиковал Жун Хэна за то, что он целыми днями занимается мелочными домашними дрязгами, теряя всякое достоинство?

Жун Цзину стало смешно. Она была права, он и впрямь был человеком двойных стандартов.

Её это позабавило, и она игриво укусила его за губу. Жун Цзин успел отпрянуть, и её зубы лишь скользнули по уголку его рта, слегка оцарапав кожу.

Сун Чаоси с довольным видом разглядывала след от укуса:

— Господин гун, кажется, я напроказничала. Если вы в таком виде явитесь на утренний приём, министры вас разглядывать будут, верно?

Жун Цзин провёл пальцем по царапине и долго не мог сдержать смеха. С тех пор как они были вместе, он и вправду совершал много поступков, на которые раньше бы не решился. Если бы кто-нибудь узнал, что его, великого гуна, жена укусила до крови, его бы непременно подняли на смех за то, что он не может управиться с собственной женщиной. А если бы узнал Сюн Сы со своей компанией, то наверняка начал бы отпускать пошлые шуточки, мол, если женщина в доме не слушается, её нужно унести на кровать и хорошенько «проучить». А если одного раза мало — повторить несколько раз, пока не станет шёлковой.

Её глаза блестели, а улыбка была лукавой. Жун Цзин подхватил её одной рукой. Сун Чаоси тут же начала мягким голосом молить о пощаде:

— Господин, я была неправа, простите! На самом деле, я думаю, этот след от укуса — как вишенка на торте! Он придаёт вашему нефритовому лику ещё большее благородство!

Но Жун Цзин не собирался слушать её ни секундой дольше. Раз уж она прокусила ему губу, должна же она чем-то возместить ущерб? Это справедливо.

Служанки, собиравшиеся войти, чтобы прислуживать, покраснели и отошли подальше.

Неизвестно, сколько прошло времени. Ноги Сун Чаоси отяжелели, всё тело ломило, и она, растянувшись на кровати, не хотела даже шевелиться.

Цинчжу просунула под полог приглашение, присланное госпожой Цяо. По правде говоря, с её статусом Сун Чаоси могла бы и не обращать внимания на подобные приглашения. Положение госпожи Цяо не требовало от неё светских любезностей. Но госпожа Цяо была женщиной прямой, да к тому же считалась приёмной матерью Гу Янь. У Сун Чаоси не было с ней вражды, а значит, и причин отказываться.

Сун Чаоси взяла приглашение и лениво бросила его Жун Цзину. Тот открыл, взглянул и сказал:

— Хочешь — иди, не хочешь — не ходи.

Сун Чаоси зевнула и томно проговорила:

— Если не пойду, дома сидеть тоже скучно.

Её гладкая спина была полуобнажена. Жун Цзин переплёл свои пальцы с её и обнял сзади. Сун Чаоси прикрыла глаза, чувствуя, как трепещет сердце, и обвила его руками…

Сливовые деревья, что выращивала госпожа хоу Цзяцин, были настоящим чудом. В её поместье росла целая роща, где было множество новых сортов, привезённых из-за границы. Цветы на них были редких, невиданных оттенков. Даже несколько веток, свешивавшихся через стену заднего двора, могли вдохновить проходящего мимо поэта на создание шедевра. Так что приглашение на любование сливой от госпожи Цяо не выглядело чем-то необычным.

Все знали, что побочная дочь из рода хоу Цзяцин вышла замуж за шицзы из поместья гуна. Говорили, что шицзы души в ней не чаял и с самой свадьбы не отходил от её покоев. А теперь ей и вовсе повезло — она с первой попытки забеременела и носила наследника. Госпожа шицзы оказалась очень внимательной: боясь, что её мужу будет одиноко во время её беременности, она проявила добродетель и сама привела к нему свою двоюродную сестру в качестве инян. В наши дни среди молодого поколения столичных аристократов таких сознательных жён было мало. Это доказывало, что госпожа шицзы была добродетельной женщиной, которая во всём думала о муже и его потомстве.

Род хоу Цзяцин занял не только место главной жены, но и место наложницы. Шицзы не был падок на женскую красоту, а потому наверняка будет обходителен и с женой, и с наложницей. К тому же они были двоюродными сёстрами и должны были жить в мире и согласии. Когда они обе родят детей, в выигрыше в конечном счёте окажется род хоу Цзяцин. Поэтому, хотя приём в честь цветения сливы и проводился в разгар зимы, он привлёк множество знатных гостей. Услышав, что прибудет госпожа шицзы, многие приехали с самого утра, надеясь завести с ней знакомство, примелькаться, а в будущем, возможно, через неё наладить связи с могущественным родом гуна. Если их мужьям-чиновникам понадобится поддержка, будет кому замолвить за них словечко.

Гу Янь, одетая в новую парчовую куртку и накидку бледно-жёлтого цвета, сошла с повозки в окружении служанок. Су Синь неотступно следовала за ней, постоянно прислуживая, словно была её личной горничной. Хотя Су Синь ещё не делила ложе с Жун Хэном, для возведения в ранг инян не требовалось особых церемоний. К тому же Гу Янь была беременна, и если она, как главная жена, не занималась этими формальностями, в поместье это воспринималось как молчаливое согласие. Без лишних ритуалов — просто ввели в дом, и всё.

Сегодня утром, отправляясь из дома, Гу Янь взяла Су Синь с собой, чтобы та прислуживала ей на людях. Так все сразу видели, кто здесь главная жена, а кто — наложница.

Су Синь, опустив глаза, почтительно прислуживала своей госпоже. Гнев в душе Гу Янь немного утих. Она бросила на Су Синь мимолётный взгляд, не считая её достойной внимания. На таких приёмах наложнице вроде Су Синь вообще не место. Но, во-первых, она ещё официально не вошла в семью, а во-вторых, род хоу Цзяцин был для неё своего рода родным домом, так что её появление не выглядело совсем уж неуместным. Гу Янь привела её, чтобы показать: наложница — это всего лишь наложница, вещь, которую не выставляют напоказ, так что нечего о себе много воображать.

Прибывающие знатные дамы поняли намёк Гу Янь и быстро оттеснили Су Синь в сторону.

Все окружили Гу Янь, словно свита — свою королеву.

— Госпожа шицзы и господин шицзы так любят друг друга! Не успели пожениться, а уже ждёте ребёнка.

— Госпожа шицзы, какая у вас нежная кожа! Просто загляденье. А я, сколько кремом ни мажусь, всё равно сухая.

— Говорят, господин шицзы очень балует свою жену. Какое счастье!

Всеобщее восхищение было бальзамом на душу Гу Янь, и многодневное уныние как рукой сняло. Приняв Су Синь в дом, она хоть и создала себе неприятности, но зато заслужила добрую славу. Теперь все говорили, что она, как госпожа шицзы, знает приличия и ведёт себя достойно. К тому же она забеременела почти сразу после свадьбы, в то время как её свекровь, Сун Чаоси, до сих пор не подарила мужу наследника. Любому было ясно, чья жизнь складывается лучше. Такая лесть была очень приятна Гу Янь.

— Вы мне льстите. Позаботиться о наложнице для господина шицзы — моя прямая обязанность как главной жены. К тому же, господин шицзы так меня любит, а теперь у меня будет ребёнок, я могу быть недостаточно внимательна к нему… — Гу Янь говорила с кокетливой недомолвкой, и несколько дам, поняв, насколько близки супруги, вздохнули, что Гу Янь очень повезло с замужеством. Подумать только, простая побочная дочь смогла войти в род гуна! У этой девушки судьба была поистине необыкновенной.

— Госпожа шицзы, вам так повезло! Выйдя замуж в род гуна, вам больше не о чем беспокоиться.

— По-моему, во всей столице нет никого, кто бы вышел замуж удачнее вас.

— Госпожа шицзы так красива и так удачлива. Можно только позавидовать.

Внезапно одна из дам подумала, что такое утверждение не совсем верно. Насколько ей было известно, была одна женщина, чьё замужество было куда удачнее, чем у Гу Янь. В конце концов, Гу Янь вошла в семью как невестка. Хотя шицзы и был единственным сыном господина гуна, у него не было ни заслуг, ни даже малейшего чина. Даже если он в будущем поступит на службу, сейчас наступили мирные времена, должностей на всех не хватало, и если он захочет продвинуться, ему придётся терпеливо выслуживаться. Даже с поддержкой господина гуна на это уйдёт больше десяти лет, прежде чем он получит более-менее приличный чин. А чтобы достичь вершин власти и войти во Внутренний кабинет, потребуется не меньше двадцати-тридцати лет. К тому времени и Жун Хэн, и Гу Янь будут уже немолоды. Грубо говоря, ещё неизвестно, доживут ли они до этого возраста. А если и доживут, то для мужчины сорок-пятьдесят лет — не возраст, а вот женщина к этому времени увянет и потеряет свою былую свежесть. В поместье будет полно наложниц, и Гу Янь, хоть и будет пользоваться почётом, но её цветущий возраст давно пройдёт.

Более того, ещё неизвестно, сможет ли Жун Хэн вообще подняться по службе.

Но была одна женщина, которой не пришлось ждать, чтобы получить всё. Она с самого замужества заняла высочайшее положение в поместье гуна. Говорили, что её муж до сих пор не завёл ни одной тунфан, и все вокруг шептались, что он настолько очарован своей юной женой, что у него и в мыслях нет брать наложниц. Вот уж кому действительно повезло, так это ей.

Не успела она додумать, как раздался громкий окрик кучера. С роскошной кареты поместья гуна откинулся занавес, и из неё вышла молодая женщина. В этот миг все замерли. Пара знатных дам не сводила глаз с Сун Чаоси.