Глава 60.0

Слова Жун Цзина позабавили Сун Чаоси, но в то же время показались излишне властными: какое уж тут «утешение»? Она и не задумывалась об этом, пока он не заговорил: другие мужья, если не осыпают жён драгоценностями и шелками, то хотя бы парой ласковых слов не скупятся. А господин гун, выходит, ограничивается самым малым?

— Господин гун, это по-твоему называется — уговаривать? — сдерживая улыбку, она ткнула его в грудь. — Неужто я так проста? Пары небрежных слов достаточно, чтобы я успокоилась?

— Что ж, не лучше ли госпоже меня научить? — развёл руками Жун Цзин.

— Тогда, может, сперва скажешь что-нибудь приятное? — она задумчиво прижала палец к подбородку.

— А может, сжалишься над раненым мужем и простишь его на этот раз? — в его глазах блеснула улыбка.

С такими «а может» можно было пререкаться до бесконечности. Сун Чаоси вовсе и не злилась — раздражало другое: он всё норовил взвалить на себя. Она понимала почему — сама, столкнувшись с проблемой, привыкла прежде всего рассчитывать на себя. Но после свадьбы она училась на него опираться и хотела, чтобы и он привык опираться на неё. Пусть она и не помощница ему в делах двора, зато в остальном могла бы стать ему опорой.

Она опёрлась ладонями о кровать-алькову, позволив чёрным, как водопад, волосам свободно упасть.

— Господин гун, пусть ты и держишь власть над всем двором и снаружи тебе всё по плечу. Но здесь ты — мой муж. Жена всегда хочет быть ближе к мужу. Если мы будем скрывать друг от друга половину жизни и нам останется только постель — кто мы тогда? Разве что сожители по постели, а не супруги.

Жун Цзин опешил. Она всегда была смела, но такого он не ожидал. Удивляясь её дерзости, он вдруг ощутил, как сердце заливает тепло. Он, по правде, не знал, как обращаться с женщинами: всё, что между ними сейчас было, он постигал уже после свадьбы, на ощупь. Если бы она не сказала — он тоже был бы не прочь сблизиться, но, конечно, не так прямолинейно, как она.

Он — осторожен и недоверчив; она — открыта и чиста. Она вроде бы молода, а каждый раз находит верный и прямой путь к его сердцу.

Он мягко провёл ладонью по её макушке, словно успокаивая ребёнка.

— Чаоси, думаю, то, что ты выросла в Янчжоу, пошло тебе только на пользу. Живи ты в роду хоу Юнчунь, вряд ли была бы такой… обаятельной.

Слово «обаятельная» прозвучало для неё драгоценнее любых сокровищ. Сун Чаоси изящно вскинула брови, глаза её заискрились, будто он угодил ей прямо в сердце. Слегка кашлянув, чтобы скрыть удовольствие, она проворчала с усмешкой:

— Вот уж не ожидала от господина гуна такой прямоты… Смотрю, уговаривать ты всё же умеешь.

Он рассмеялся, а она вновь принялась осматривать рану. Её уже перевязали лучшим лекарством, так что всё выглядело благополучно. Завтра она просто добавит в его отвар Волшебной травы — её целительная сила велика, и такая рана затянется за несколько дней.

Он не доверял слугам и предпочитал всё делать сам, поэтому позвал её — и не прогадал. Стоило признать: это едва ли не первый раз, когда она по-настоящему помогала ему с одеждой. Сняв с него строгую, отталкивающую чиновничью мантию, она сама невольно стала действовать осторожнее, сосредоточенно развязывая поясные ленты с подвесками. Вблизи эта вещь была не столько изящной, сколько несла в себе печать немой, суровой власти.

Справившись с одеждой и аккуратно повесив её, Сун Чаоси вернулась и приняла из рук служанки таз с водой. Он, обнажённый по пояс, откинулся на спинку кровати-альковы. Левое плечо до самого предплечья было забинтовано — мочить повязку было нельзя. Чаоси выжала полотенце и принялась бережно его обтирать. Грудь у него была твёрдая — не книжника, а воина; под пальцами ощущалась упругая, горячая плоть, словно раскалённое железо.

Под одеждой он казался худощавым, но стоило её снять — и взору открывались подтянутые и крепкие мышцы. Не медвежья туша, как у Сюна Сы, что было совсем не в её вкусе, — а как раз то, что ей нравилось.

— Чаоси, у тебя слюнки потекли.

Она по привычке потянулась вытереть губы и лишь тут сообразила, что он её разыграл. Сверкнув на него глазами, она сказала:

— Это господин гун меня провоцирует!

Её глаза потемнели, стали бархатными; тонкие пальцы скользили по его груди туда-сюда — вроде бы вытирала старательно, а мысли улетели неизвестно куда.

Он притянул её к себе здоровой рукой, а другой упёрся в кровать позади неё, пальцами лаская её нежную кожу.

— Чаоси, это ты меня провоцируешь.

Сегодня она его не боялась: с такой травмой о супружеской близости не могло быть и речи. Она обвила его шею и игриво дохнула ему в лицо:

— Ну и пусть. И что же ты мне сделаешь, господин гун? Напомню как твой лекарь: у тебя серьёзная рана. Никаких перегрузок — только отдых.

Он зацепил пальцем завязку на её алом дудоу с вышитым двойным лотосом. Мягкая ткань, тончайшая вышивка, благородные цвета — всё выглядело бы изящно, если бы не облегало её упругое тёплое тело, отчего об изяществе не шло и речи. Сама — живой соблазн — и ещё дерзит. Он был не сдержанным чиновником, а воином, в чьих жилах текла горячая кровь. Улыбаясь, он приподнял край дудоу и скользнул ладонью под ткань — её кожа была как шёлк, отрываться не хотелось. Лицо Чаоси дрогнуло, губы приоткрылись — то ли от удивления, то ли срываясь на вскрик, — а он, не дав ей опомниться, одной рукой легко усадил её к себе на бёдра. Он остался сидеть как прежде — а вот она уже нет.

Встретившись с ним взглядом, Сун Чаоси почувствовала, что с ним «что-то не так». В горле пересохло.

— Господин гун… ты… как же так!

Он, кажется, угадывал её мысли, уголки его глаз смеялись:

— Чаоси, сам я сейчас мало что могу. Зато ты — можешь.

«Я? Как — я?..» — она так и не успела спросить вслух: его ладони уверенно легли ей на талию, и чёрные волны её волос скользнули вперёд…

Наутро, проснувшись, Сун Чаоси уловила в комнате знакомый запах. Так пахло всякий раз после близости, вот только минувшая ночь перевернула все её представления. Формально, этой ночью вела она... Устала ли? Вроде бы нет. Но и сказать, что совсем не устала, было нельзя. Ощущения были… непередаваемые.

Поясница ныла так, что ноги подкашивались; пришлось опираться на руку, сползая с постели.

Войдя, Жун Цзин увидел, как она, с распущенными до пояса волосами, придерживая больную поясницу, ковыляет к туалетному столику.

Он улыбнулся, подошёл, обнял за талию и поднял на руки. Она очутилась на вышитом пуфике и только тогда опомнилась:

— Господин гун, ты же ранен, нельзя напрягаться.

— Пустяки, царапина. Сил, чтобы тебя поднять, хватит, — он провёл ладонью по её тонкой, хрупкой талии и вполголоса спросил: — Ну как? Поясницу ещё ломит?

— А ты как думаешь? — она повела уголком губ, сверкнув на него глазами. — Я же не ты — не тренируюсь каждый день.

Он потрепал её по макушке, и в его взгляде появилась улыбка. Взгляд скользнул вниз — и застыл на её коленях: белых, нежных, а на них — сплошь синяки. Жун Цзин достал шкатулку с мазью, присел на одно колено перед ней, взял её стройную ножку и положил к себе на колено. Его широкая и шершавая ладонь легла на коленную чашечку — мазь холодила, а синяки так и бросались в глаза. Они на секунду встретились взглядом — и оба разом вспомнили прошедшую ночь.

Сун Чаоси вспыхнула, будто обожглась, отвернулась и уставилась в сторону.

Утром она сменила мужу повязку: растолкла Волшебную траву и приложила к ране. Целительная сила травы была и впрямь необычайной: стоило немного подождать — и длинный уродливый рубец на глазах смягчился, перестал казаться таким ужасным. Хорошо ещё, что он сам рану не видит — иначе точно бы заподозрил неладное.

Сменив лекарство, она достала чёрную длинную робу и помогла ему одеться. Делала всё сосредоточенно, с величайшей серьёзностью; навыка было мало, но она справилась.

— Господин гун, ты с таким ранением собираешься выходить?

— Нет. Но нужно принять людей — таковы приличия, — он похлопал её по голове и ушёл в кабинет.

— Госпожа, пришла старшая барышня Жун.

Последние дни Жун Юань ежедневно заглядывала на задний двор — проситься на иглоукалывание. Сун Чаоси помнила, как в первый раз та стеснялась раздеваться. Глядя, как девушка мнётся в нерешительности, она прищурилась.

— Будешь тянуть — сама раздену.

Жун Юань моментально залилась краской. Она-то мечтала увеличить грудь, но не додумалась, что для иглоукалывания придётся раздеваться донага. Как же так — тётушка увидит её всю! Женщина женщину, казалось бы, что такого? Но у тётушки фигура — волна на волне и талия-струна, а у неё, Юань, «маленькие булочки». Увидит — точно посмеётся. Стоило об этом подумать, как вся охота к процедуре пропала — она прижала ладони к груди и уже было хотела сбежать.

Её придержали за ленточку. Сун Чаоси, стоя позади, неодобрительно улыбнулась.

— Мы обе женщины — что я, по-твоему, тебя съем? Успокойся. Хоть тётушка твоя с виду и ветреная, люблю я всё же мужчин. Такие, как ты, — ростки фасоли — меня не интересуют.

— Это ты росток! — вспыхнула Жун Юань. — Это ты мелкая! Я через пару дней замуж выхожу — тоже женщиной стану, как и ты!

— Ладно-ладно, взрослая ты, взрослая. Сколько можно тянуть, барышня? Ещё немного — и перестану церемониться!

Сказано было разбойничьим тоном — не откажешь. Жун Юань, выдержав её насмешливый взгляд, стиснула зубы и разделась. Кожа у неё была белоснежная, а с тех пор, как она начала пользоваться Омолаживающим кремом, стала ещё нежнее. В те времена была в моде хрупкая, болезненная худоба; фигура, как у Сун Чаоси — пышная и гибкая, — была не в почёте, больше ценилась «чистота сливы». Госпожа Гао, чтобы дочь не отставала от моды, постоянно урезала ей еду. За несколько месяцев Юань заметно исхудала. Ей же было всего чуть за цзицзи — самое время развиваться, хорошо питаться! Как иначе груди вырасти? Вот потому она и осталась такой крошечной.

Сун Чаоси прищурилась, разглядывая её, и едва сдержала улыбку.

— Тётушка! — Жун Юань нахмурилась, уши её запылали, и от стыда и злости она даже замахнулась было кулачком. — Так смешно, да? Прямо настолько маленькая? Ещё смеёшься!

— Что ты, — Чаоси спрятала улыбку, притворившись серьёзной. — Я многое повидала. Из-за размеров никого не высмеиваю. Ты просто слишком впечатлительная. Я же вижу твоё прекрасное будущее: как закончу с иголками — станет куда больше.

Жун Юань фыркнула: что-то слабо верилось.

Чаоси взяла длинные иглы и ввела их в нужные точки. Вскоре грудь девушки пестрела тончайшими иглами — боли почти не было, лишь приятное тянущее покалывание. Сначала едва заметное, через полчаса Юань отчётливо почувствовала, как в груди забурлила кровь и разлилось тепло.

— Тётушка, к свадьбе правда подрастёт?

— Не сомневайся. Приходи каждый день, и к свадьбе прибавится. Гарантирую, твой муж…

— Не смей! — Юань вспыхнула до корней волос.

Она ведь всего-то хотела сказать: «муж посмотрит на тебя по-новому». И всё. Вообще-то эту технику иглоукалывания Сун Чаоси отработала на себе: начала пробовать за два года до первых месячных, но тогда толку было мало. Позже она опробовала её на нескольких юных родственницах — у большинства всё было как у Юань: что называется, плоская как доска. Но после курса иголок перемены становились разительными. Пара девушек даже смущённо признавались: мол, хоть в обществе и превозносят хрупкость, в постели мужчины честны — им всё-таки нравится, когда есть за что подержаться.

Но помогала Чаоси Юань вовсе не для того, чтобы та кого-то ублажала. Ей хотелось, чтобы девушка была здорова. С чего это худоба — эталон? Сколько девиц из-за диет доводят себя до слабости и болезней — и в чём тут красота? Если бы мы все стали как мужчины, чем бы мы тогда отличались? Даже не выходя замуж, глядя в зеркало на своё отражение, женщина должна радоваться себе.

В то утро, когда Жун Юань проснулась, горничная Люли всё разглядывала её, смущённо моргая.

— Чего уставилась? — приподняла бровь Жун Юань.

Люли покраснела и перевела взгляд на её явно округлившуюся грудь. Прежде у барышни там была пустошь, но госпожа Гао считала это признаком возвышенной чистоты и иного лечения не искала. Только вот каким мужчинам не нравится, когда «побольше»? Может, и есть такие, да их немного, а большинство — понимают толк. И вот прошло чуть больше двадцати дней, а у большой барышни грудь заметно поднялась. Люли впервые видела хозяйку такой и, надевая ей дудоу, не смела смотреть прямо.

— Барышня… вы как будто… выросли…

Жун Юань моргнула: сама-то она ещё не замечала. Но, услышав, тут же ощутила — дудоу в последние дни стал тесноват. Там, где было ровно, выросли холмики. Она глянула вниз — и покраснела. Тётушка — волшебница! Поставила иголки — и вот уже такой результат. Если бы не свадьба завтра, она бы продолжила — и стала бы как тётушка? Впрочем, нынешний размер — самое то: в одежде стройная, без одежды — есть за что обнять. Чего ещё желать?

На исходе осени, накануне свадьбы Юань, в Поместье гуна стояла суета. Сун Чаоси тоже перебралась в парадный двор — помогать госпоже Гао со свадебными хлопотами. Под вечер она юркнула во дворик Юань с несколькими тонкими книжечками. Та как раз пила чай с красными финиками и встретила тётушку с жалобным видом:

— Тётушка, я уже три дня толком не ем! Только жидкой рисовой кашей перебиваюсь. Совсем исхудала. Посмотри, лицо уже не такое кругленькое…

Чаоси пригляделась: да, та похудела. Она никак не могла понять, почему перед свадьбой голодать должна именно невеста, а жених — нет. Три дня на одной воде — это же пытка. Но раз уж выдержала, сейчас уже поздно откармливать её пирожками. Она только погладила её по плечу.

— Потерпи до завтра. А у меня для тебя кое-что есть.

Жун Юань захлопала ресницами. Что за секрет? Приданое? Но тётушка вынула из рукава пожелтевшую книжицу. Юань застыла, а потом разом вспыхнула.

— Тётушка, это…

— Я ведь врач, — кивнула Чаоси. — И должна знать больше других. Мать, конечно, поговорит с тобой. Но у нас женщины стыдливые: она скажет так, что ты ничего не поймёшь, и «брачную ночь» будешь представлять себе смутно. Поэтому я принесла книжечки и сама тебе всё объясню — подучим.

— Ты… ты расскажи, — заёрзала Юань, краснея всё больше.

— Для начала — о различиях мужского и женского тела…

Жун Юань сперва стыдилась, но тётушка говорила серьёзно, без тени смущения — и это вдруг придало ей уверенности: будто речь шла о том, что положено знать каждой женщине, и тут нечего краснеть. Она успокоилась и начала слушать внимательно. Мужского тела она не видела, но про то, «кто ведёт и как управлять ходом», поняла сразу. Потом полистала книжицу — и уяснила, какую боль терпит женщина в первую ночь.

— Догадываешься, почему я тебе это говорю? — приподняла бровь Сун Чаоси.

— Чтобы… угодить мужу? — неуверенно спросила Юань. — Мать говорит: если женщина не угождает мужчине в постели, он охладеет и заведёт иняней и наложниц.

Сун Чаоси закатила глаза: ну зачем госпоже Гао вбивать дочери в голову такую глупость?

— Думаешь, мужчины заводят иняней и берут тунфан потому, что ты «недостаточно стараешься»? Брось. По правде говоря, мужчине просто захотелось распутства: проснулось сладострастие, захотелось новенького. При чём тут ты? Посмотри на столицу: сколько знатных хозяек дома — кто из них не считает, что «муж — это небо», не ставит его на первое место? И что? Много ли домов без тунфан и иняней?

— Я учу тебя не для того, чтобы ты кого-то «обслуживала». Хотя, если у вас с мужем будет согласие и немного искусства — гармония в постели только на пользу. На самом деле я учу тебя, чтобы ты меньше страдала. Многие мужчины эгоистичны, им нет дела до твоих ощущений — лишь бы получить своё удовольствие. С такими может быть очень больно, а то и до травмы с пожизненной болезнью дойдёт. Если будешь понимать, что к чему, найдёшь, как облегчить боль, как сделать себе полегче. Мы, женщины, и без того живём нелегко — надо уметь находить радость даже в этом. Конечно, я готовлю тебя к худшему. А если Хэ Цинчжоу будет бережен и у вас возникнет взаимность — тем лучше.

У Юань потеплело на сердце, глаза защипало. Хоть Сун Чаоси и недавно была в доме и общались они не так уж много, Юань всегда её любила. Мать твердит: «не угодишь — муж охладеет», а тётушка говорит: «это не твоя вина». Вот такая тётушка ей и нужна — с ней спокойно.

Чаоси кивнула Цинчжу — та открыла позолоченный ларец. Юань заглянула — и ахнула: ларец ломился от украшений и Южного жемчуга, каждый из которых сам по себе был сокровищем. Одна такая жемчужина стоила баснословных денег. Она знала, что у тётушки водятся средства, но не думала, что та окажется столь щедрой.

Свадьба Жун Юань была шумной, но за женихом, хоть и потомственным хоу с титулом, стоял ослабевший род и малочисленная родня: встречать невесту пришло всего несколько человек — с пышным свадебным поездом Сун Чаоси не сравнить. Жених, красивый в алом, сидел на статном жеребце, но лицо у него было бесстрастным, без особой радости. Оставалось только надеяться, что после свадьбы Юань будет счастлива.

Гу Янь издалека смотрела на Сун Чаоси, стоящую у галереи, и хмурилась. Последние несколько дней душа у неё была не на месте — особенно после того, как Матушку Чэн увели в ямэнь. Она и сама не любила Матушку Чэн и подумывала, как бы её приструнить, но Сун Чаоси не пощадила даже её. Если она узнает, что Гу Янь — это Сун Чаоянь, что тогда?

Тут к Сун Чаоси подошла девушка в красном и почтительно подставила ей руку. Та едва кивнула и с естественным видом приняла её помощь.

Брови Гу Янь сошлись ещё плотнее. Прошло всего несколько дней, а у той уже манеры хозяйки. Стоило лишь мельком окинуть взглядом гостей, и сразу становилось ясно, кто здесь госпожа гуна. Су Синь теперь из кожи вон лезла: то с утра, то вечером бежала кланяться и прислуживать Сун Чаоси, словно невестка. А ведь истинная госпожа шицзы — она, Гу Янь! С какой стати эта Су Синь метит на её место? Она с Жун Хэном вместе росла, их чувства нерушимы.

Подул холодный ветер. Линьлан подала ей ручную грелку.

— Госпожа шицзы, у вас лицо побледнело. Может, пройдёмте в дом отдохнуть?

Ей не хотелось в дом. С начала зимы Божественный лекарь Сюэ, прощупав её пульс, сказал: тело совсем ослабло, с каждым днём становится хуже, надо беречься и не переутомляться. И Гу Янь почти не выходила со своего двора. Сегодня, выйдя на свадьбу Юань, она словно в другой мир попала.

Она повернула назад. У самых лунных врат её вдруг затошнило, и она схватилась за грудь.

— Госпожа шицзы, вы…

— Ничего, — Гу Янь поморщилась. — В эти дни постоянно тошнит. Сегодня во дворе угощают гостей, на кухне суета, запахи в нос бьют — вот меня и мутит. Отдохну — и пройдёт.

Сказала она это легко, но у Линьлан глаза вспыхнули.

— Госпожа шицзы, а вы не… не в положении ли?

Гу Янь вздрогнула. И только спустя миг поняла, о чём та говорит. Беременна? Как такое возможно? Божественный лекарь Сюэ говорил, что забеременеть ей будет трудно — она и не думала, что у неё может быть ребёнок. Господин шицзы давненько не заходил к ней — с той ссоры как-то не заладилось. И вдруг сейчас… ребёнок?