Глава 46.0

Сун Чаоси уловила в его глазах лёгкую усмешку и поняла, что он шутит. Неужели она так плохо рисует? Хотя она набросала лишь простые контуры, в изображённой девушке определённо угадывались её собственные черты. Как это могло быть похоже на картинку фривольного содержания? Сун Чаоси на это ответила:

— Должно быть, это всё из-за старой туши, я просто была не в ударе. Но если это и впрямь фривольная картинка, то на ней должен быть и гун.

Сказав это, она пририсовала за спиной женщины толпу зевак, среди которых тот, что сжимал в руке холодный меч, был точной копией Жун Цзина.

Хоть её художественные навыки и были скромными, рисунок получился на удивление живым. Жун Цзин невольно усмехнулся. Он знал, что она составляет медицинские записи, и впервые видел, как она пишет. С самой свадьбы он не переставал удивляться, не находя ничего, чего бы она не умела. Но он и представить не мог, что её каллиграфия окажется настолько… невыразимой. Смотреть на это было почти невозможно — она не понимала даже основ композиции и структуры иероглифов. Брови Жун Цзина нервно дёрнулись.

— Писать нужно старательно и ровно.

Сун Чаоси парировала:

— Гун, вы ошибаетесь. Разве вы видели лекаря с красивым почерком? Если писать всё ровно и чётко, рецепты тут же украдут. Вы не понимаете, мой господин, так писать гораздо быстрее.

— Ты и всё остальное так пишешь?

Вошедшая Цинчжу принялась растирать для неё тушь. Сун Чаоси протянула кисть мужу, и он, естественно приняв её, написал несколько иероглифов. Его рука привыкла держать меч, потому и кисть она сжимала необычайно твёрдо. Каждый иероглиф, казалось, оживал на бумаге, сила штрихов проникала сквозь неё, а в линиях чувствовалась мощь раскатов грома. Сун Чаоси молча уставилась на результат, а потом, немного подумав, сказала:

— У каждого своё призвание. Гун, может, вы сделаете вид, что ничего не видели?

Она была мастерица увиливать и хитрить, и спорить с ней было бесполезно. Он невольно улыбнулся.

— Я ведь не заставляю тебя упражняться в каллиграфии. В мире много тех, кто пишет красиво, а вот тех, кто пишет некрасиво, можно по пальцам пересчитать.

Сун Чаоси рассмеялась. Хоть она и пыталась сохранить серьёзное лицо, уголки её алых губ предательски изогнулись. Он стоял перед ней, прямой как струна, величественный, но взгляд его был необычайно тёплым.

— Мой почерк не такой уж и ужасный, просто не такой красивый, как у тебя. Но раз уж гун завидует моему редкому таланту, я могу вас научить, — говоря это, она взяла его за руку. Впервые в жизни Жун Цзина его за руку держала женщина. Сун Чаоси и так была высокой, но он был намного выше, так что ей пришлось приподняться на цыпочки, чтобы дотянуться. Её тёмные как смоль волосы упали ему на плечо, окутав лёгким ароматом роз.

Жун Цзин боковым зрением заметил, как её мягкая грудь прижалась к его руке, отчётливо обрисовав изгибы. Он невольно вспомнил ту ночь на кровати-алькове. У неё тогда были женские дни, и это была их первая близость. Изначально он и не надеялся на такое, но в итоге они оба познали наслаждение. Тогда она свернулась в его объятиях, её тело вздымалось в такт дыханию, мягкое, ароматное и сладкое — невозможно было оторваться. Сун Чаоси заметила, что он отвлёкся. Уголки её губ слегка изогнулись, а в голосе послышались томные нотки:

— Гун, как же можно отвлекаться, когда учишься писать? Смотрите, я покажу вам, как надо.

Он обладал огромной силой, и, если бы не поддался, она бы и с места не сдвинула его руку. Но он позволил ей, и Сун Чаоси, сжимая его ладонь, вывела несколько иероглифов.

Но научить его было невозможно. Как бы она ни старалась, его иероглифы оставались безупречными. Пока она размышляла, чья-то рука обвила её талию. Жун Цзин обнял её сзади, взял её руку с кистью, обмакнул в тушь и спокойно произнёс:

— Учат писать не так. Чаоси, если бы ты встретила меня на несколько лет раньше, я бы научил тебя, и твой почерк, боюсь, не был бы таким.

Он говорил медленно, но в его голосе звучала неоспоримая сила. Его тёплое дыхание щекотало ей ухо.

Сун Чаоси слушала его рассеянно, чувствуя, как даже его дыхание обжигает кожу, хотя сам он был донельзя серьёзен. Ей расхотелось писать, и она решила прибегнуть к ласке: развернувшись, она встала на цыпочки и поцеловала его в подбородок. Глаза Жун Цзина, подобные холодным озёрам, изменились. В его голосе послышалось бессилие:

— Чаоси, ты снова дразнишь меня.

Сун Чаоси запрокинула голову, позволяя волосам струиться по спине. Она обвила его шею руками, нежно потёрлась о него и с самой невинной интонацией ответила:

— Кто тебя дразнит? Я спокойно себе писала, это гун сам пришёл меня соблазнять.

Она игриво вскинула бровь, и во взгляде её промелькнуло кокетство. Жун Цзин вдруг понял, почему Жун Юань краснеет каждый раз при виде неё. В таком виде она была невероятно обольстительна. Он коснулся пряди её волос и уже собирался что-то сказать, как у входа раздался голос Лян Шии:

— Господин, Император прислал за вами гонца, чтобы вы явились во дворец.

Взгляд Жун Цзина мгновенно прояснился. Сун Чаоси в отместку легонько прикусила мочку его уха. Жун Цзин беспомощно отстранил её.

— Отдыхай. Я постараюсь вернуться как можно скорее.

Хоть он и сказал так, но, скорее всего, вернуться ему не удастся. К счастью, Сун Чаоси уже привыкла к этому.

За створчатым окном едва забрезжил рассвет, когда Гу Янь получила весточку от госпожи Шэнь. В письме та изливала душу, жалуясь, что Сун Чэнъюй и его мать в последнее время вели себя крайне надменно. Благодаря успехам Сун Чэнъюя в учёбе, Сун Фэнмао и старая госпожа возлагали на него большие надежды, что принесло больше благосклонности и госпоже Се. А Сун Цзялян несколько дней назад избил младшего законного сына коллеги Сун Фэнмао, за что отец в наказание заставил его стоять на коленях в зале предков. Сун Фэнмао уже давно не посещал покои госпожи Шэнь, и той даже не с кем было поделиться своим горем.

При мысли о самодовольных лицах госпожи Се и её сына Гу Янь готова была зубы скрежетать от злости. Она с детства терпеть не могла эту парочку, которая, казалось, держалась в стороне, но на самом деле всегда перетягивала всё внимание на себя. Ладно ещё, что Сун Цзялян во всём уступал Сун Чэнъюю, но и госпожа Шэнь не могла соперничать с госпожой Се. Если бы только сама Гу Янь преуспевала в поместье гуна, у госпожи Шэнь была бы хоть какая-то надежда. Но и её собственная жизнь складывалась не гладко. Она ведь знала будущее и должна была стать главной героиней этого мира, но всякий раз, когда ей сопутствовала удача, чья-то невидимая рука возвращала её на прежнее место, разбивая все надежды.

В сопровождении служанки и матушки Чэн Гу Янь отправилась в покои старой госпожи, чтобы поприветствовать её. Там уже была Сун Чаоси. Старая госпожа в последние дни немного кашляла и встала позже обычного, так что Сун Чаоси ждала в наружной комнате. Увидев её, Гу Янь присела в реверансе:

— Приветствую матушку.

Сун Чаоси, прищурившись, с едва заметной усмешкой спросила:

— Как продвигаются дела с переписыванием сутр, госпожа шицзы?

Гу Янь стиснула зубы. В последние дни у неё до боли ломило руки. Она наконец поняла, что у Сун Чаоси были дурные намерения. Переписать одну-две сутры — это одно, но заниматься этим целый месяц — сущая пытка. К тому же её рука была травмирована Седьмым ванъе, и писать было неудобно и криво. Поначалу на переписывание уходило чуть больше двух часов, теперь же — три-четыре. И ведь она переписывала их не для Сун Чаоси, а для своей покойной свекрови, выставляя себя образцом дочерней почтительности. Сун Чаоси лишь подтолкнула её, и теперь, даже если рассказать об этом, люди лишь похвалят Сун Чаоси за великодушие, а страдать в итоге придётся ей одной!

В глазах Гу Янь мелькнул едва уловимый мрак.

— Невестка переписывает их каждый день.

— О? Какое совпадение, я в последнее время тоже увлеклась чтением сутр. Раз уж ты столько дней их переписываешь, у тебя наверняка появились какие-то мысли. Поделись со мной парой фраз, может, и я чему-нибудь научусь, — небрежно произнесла Сун Чаоси, лениво теребя кончиком пальца саше, только что сшитое Цинчжу.

Что можно сказать о простом переписывании сутр? Душа Гу Янь пылала от негодования. С самого появления Сун Чаоси всё шло наперекосяк. Если бы та осталась в Янчжоу, она, как единственная законная дочь в поместье хоу, не чувствовала бы себя такой униженной. Кровь сердца… почему для того, чтобы выжить, ей нужна была именно кровь сердца Сун Чаоси? Она словно жила как второстепенная героиня этого мира, которую повсюду подавляла злодейка-протагонистка Сун Чаоси, и ни в чём ей не везло. Её сестра-близнец Сун Чаоси была её кошмаром.

Гу Янь опустила глаза.

— Познания невестки скромны. Я лишь помню, что в книге сказано: жизнь человека в этом мире — это путь самосовершенствования. Но я не до конца понимаю: если это так, то всегда будут те, кто совершенствуется хорошо, и те, кто плохо. Разве так называемая справедливость не является тоже несправедливостью?

Сун Чаоси вскинула бровь и, приподняв веки, бросила на неё беглый взгляд. Её тон был ровным и безразличным:

— Мы с тобой ровесницы, но так уж вышло, что я — твоя свекровь, а ты — невестка. Можно лишь сказать, что в мире нет ничего абсолютного. Госпоже шицзы лучше смотреть на вещи проще. Этот мир не вращается вокруг кого-то одного. Каждый считает себя особенным, но на самом деле все живые существа — главные герои своей собственной истории. Пытаться выставить себя протагонистом, превращая других в статистов, совершенно бессмысленно.

Гу Янь показалось, что в её словах был скрытый смысл, но она не могла понять какой. Ведь Сун Чаоси не знала, кто она на самом деле.

Сегодня поблизости никого не было, а служанки помогали старой госпоже одеваться во внутренних покоях. Настроение Гу Янь было испорчено, и она решила больше не притворяться.

— Я слышала, у матушки в поместье хоу есть родная сестра. Интересно, какие у вас с ней отношения?

Сун Чаоси внутренне усмехнулась, едва не поаплодировав Гу Янь. Та действительно была смелой: зная, что она и есть Сун Чаоянь, она притворялась незнакомкой, чтобы выведать её отношение к сестре… Сун Чаоси выпрямилась, сложив руки на коленях, и не смогла сдержать улыбки:

— Моя младшая сестра была слаба здоровьем, поэтому меня с детства отослали в Янчжоу. Мы с ней не были особенно близки. Впрочем, она чем-то похожа на тебя…

Гу Янь застыла, на её лице промелькнули явное изумление и паника, но она тут же взяла себя в руки. Она не ожидала, что Сун Чаоси скажет, что они с Сун Чаоянь похожи. Даже Жун Хэн этого не заметил! В последние дни он часто разглядывал её лицо, говоря, что она сильно изменилась. Но Сун Чаоси провела с ней всего месяц или два, как она могла что-то заподозрить?

Быстро успокоившись, она ответила как ни в чём не бывало:

— Матушка шутит. Как невестка может сравниться с вашей родной сестрой?

Сун Чаоси поднялась и, улыбаясь, сделала несколько шагов вперёд.

— В профиль вы немного похожи, и манера говорить у вас схожая. Если бы я не знала, что ты из поместья хоу Цзяцин и что ваш брак устроила сама Вдовствующая императрица, я бы и вправду могла подумать, что ты — это она.

Гу Янь выдавила из себя улыбку. Поняв, что Сун Чаоси на самом деле её не подозревает, она с облегчением вздохнула. Они стояли совсем близко. Гу Янь посмотрела на Сун Чаоси, стоявшую перед вазой с цветами, и по какой-то причине ей показалось, что ваза словно на что-то намекает. Внезапно в её голове родилась мысль, какой ещё никогда не было. Увидев, что из внутренних покоев выходят люди, она, не успев как следует её обдумать, стиснула зубы и резко подалась вбок.

Звонкий треск разбившейся вазы разнёсся по всей комнате. Гу Янь «случайно» поскользнулась и начала падать прямо на осколки.

По её плану, она бы не пострадала, а когда выйдет старая госпожа, она разыграет из себя жертву, и та наконец увидит истинное лицо Сун Чаоси. Заручившись поддержкой старой госпожи, ей было бы легче жить в этом доме.

Кто бы мог подумать, что, не успев коснуться пола, она почувствует, как Сун Чаоси мёртвой хваткой вцепилась в её пояс с нефритовыми подвесками. Сун Чаоси, вскинув бровь, смотрела на это хрупкое лицо и едва сдерживала смех. «И впрямь главная героиня, — подумала она, — в любой момент выглядит так трогательно и беззащитно». Если бы она позволила ей упасть, а потом вышли бы служанки, все бы решили, что между свекровью и невесткой разлад. Хотя они и вправду не ладили, позволить Сун Чаоянь одержать верх Сун Чаоси не собиралась.

Она крепко держала пояс Гу Янь, сбив ту с толку.

Ожидаемого падения не произошло. Гу Янь застыла в воздухе, изумлённо глядя на Сун Чаоси.

Сун Чаоси мысленно усмехнулась. «Как же любит эта главная героиня устраивать представления. Хочет подставить меня? Да ещё и не пораниться при этом? Где это видано, чтобы всё было так просто?» Раз уж ей так понравились эти осколки на полу, как Сун Чаоси могла ей отказать?

И тогда, улыбаясь, она разжала пальцы. Под испуганным взглядом Гу Янь она невинно отступила на шаг. Лицо Гу Янь исказилось от изумления. Она никак не ожидала, что Сун Чаоси её отпустит! Она-то решила, что та из доброты душевной её спасает. Удар был сильным. Она инстинктивно выставила руку, чтобы опереться, но, поскольку левая была травмирована, она использовала правую. Пронзительная боль пронзила ладонь. Только тогда Гу Янь поняла, что в неё вонзился большой осколок фарфора. Нога тоже сильно болела. Она запаниковала, и слёзы сами хлынули из глаз. Она зарыдала:

— Матушка, почему вы…

Гу Янь не договорила, но этого было достаточно, чтобы посеять подозрения. В этот момент вошла матушка Чэн в бэйцзы из тёмно-жёлтого ханчжоуского шёлка. Она подбежала к Гу Янь и бросила на Сун Чаоси взгляд, которым смотрят на злую мачеху, не забыв со слезами на глазах обвинить:

— Госпожа, как вы могли так поступить с госпожой шицзы? Она ведь ваша невестка!

Её крик услышали все в доме. Старая госпожа, только что закончив умываться, вышла на шум. Сиюэ, наблюдая за непроницаемым выражением лица старой госпожи, тихо спросила:

— Госпожа шицзы, вы случайно упали?

Гу Янь опустила голову, скорбно прижимая к себе раненую правую руку. Она не произнесла ни слова, лишь стиснула зубы и бросила короткий взгляд на Сун Чаоси, тут же отведя глаза. Со стороны это выглядело так, будто свекровь её обидела, а она, боясь сказать правду, молча глотала слёзы.

Она и вправду была обижена. Она ведь хотела лишь притвориться! Если бы она упала так, как планировала, это выглядело бы пугающе, но она бы не пострадала. А теперь она не просто упала, но и серьёзно поранилась. Хоть это и была её собственная интрига против Сун Чаоси, та ведь могла её удержать, но не стала. Она подозревала, что Сун Чаоси сделала это нарочно. Если бы не она, разве её рука была бы изранена осколками? Левая рука и так была повреждена, а теперь ещё и правая. Сможет ли она вообще сохранить руки?

Её подбородок заострился, лицо было бледным, без единой кровинки, а заплаканные глаза, казалось, безмолвно обвиняли. Любой, увидев её, проникся бы сочувствием и поверил бы ей. К тому же Сун Чаоси была мачехой. Служанки, будь то во внутренних покоях или снаружи, слышали, что голоса в комнате были повышены — вероятно, свекровь и невестка ссорились. Испокон веков конфликты между свекровями и невестками были неизбежны, а эти двое к тому же были ровесницами, так что разногласия были вполне ожидаемы.

К тому же Сун Чаоси выглядела куда более властной, чем Гу Янь. Вполне возможно, что она решила наказать невестку. Но как бы Сун Чаоси ни недолюбливала её, она не могла же устроить скандал прямо в покоях старой госпожи! А посмотрите, до чего довели эту хрупкую невестку: левая рука перевязана, теперь и правая ранена. Какая жалость!

Матушка Чэн давно невзлюбила Сун Чаоси. Несколько дней назад госпожа Ляо приходила и предупреждала её, чтобы она ни в коем случае не позволяла этой мачехе творить зло. Госпожа Ляо была права: Гу Янь — невестка шицзы, она на их стороне, и если что, нужно ей помочь. Поэтому матушка Чэн, обращаясь к старой госпоже, запричитала:

— Старая госпожа, простите старую слугу за дерзость, но даже если супруга гуна недовольна госпожой шицзы, она не должна была так поступать… Супруга гуна, что же такого сказала госпожа шицзы? Ваза разбита, рука так изранена! Она ведь младше вас. Если она в чём-то провинилась, вы могли бы просто наставить её. Зачем же было так жестоко обходиться с ней! Это всё потому, что нашей госпожи не стало слишком рано. Будь она жива, с её добротой она бы никогда не позволила так страдать госпоже шицзы…

Старая госпожа, не меняя выражения лица, посмотрела на раненую Гу Янь и лишь глухо произнесла:

— Позовите лекаря.

Сердце Сиюэ дрогнуло. Она знала, что Сун Чаоси сама была лекарем, но старая госпожа не попросила её помочь. Кто знает, что означал этот жест, — верит ли старая госпожа супруге гуна или нет.

А супруга гуна с самого начала сохраняла невозмутимость, лишь с лёгкой усмешкой поглядывая на Гу Янь, которую поднимали с пола, без малейшего намёка на панику.

Из поместья гуна отправили за лекарем в городскую лечебницу, и тот, не смея медлить, вскоре прибыл. Сун Чаоси не ожидала, что вместе с ним войдёт и Жун Хэн в синем шёлковом халате. Его взгляд скользнул по осколкам на полу, затем остановился на израненной руке Гу Янь, и лицо его мгновенно помрачнело.

— А-Янь! — Жун Хэн подбежал и обнял её. Увидев его, Гу Янь чуть не разрыдалась.

Матушка Чэн, почувствовав опору, тут же упала на колени.

— Шицзы, вы должны заступиться за госпожу шицзы! Госпожа шицзы и супруга гуна сидели в комнате и невесть из-за чего поссорились. Когда старая слуга вбежала, я увидела, как госпожа шицзы сидит на полу, вся в крови. Госпожа шицзы так знатна и хрупка, она претерпела такие страдания! Вы должны добиться для неё справедливости!

Жун Хэн потрясённо посмотрел на Сун Чаоси, но та оставалась совершенно спокойной, на её лице не дрогнул ни один мускул. Ему это показалось абсурдным. Как Сун Чаоси могла причинить вред Гу Янь? Она ведь не знала, что Гу Янь — её сестра. Неужели она из-за обиды на него теперь вымещает злость на Гу Янь?

Он не понимал, как она, совершив такой проступок, могла сохранять такое невозмутимое спокойствие.

Раньше он, возможно, не питал к Гу Янь особых чувств, но с тех пор, как она раскрыла ему свою истинную личность и целыми днями жаловалась, как больно было вправлять кости и на какие жертвы она пошла ради него, в сердце Жун Хэна зародилось чувство вины. В конце концов, это он проявил малодушие. Будь он таким же сильным, как отец, ему бы не пришлось заставлять женщину страдать ради себя. Он твёрдо решил защищать её.

Лекарь извлёк осколок из ладони Гу Янь. Та от боли покрылась холодным потом, и её стоны разнеслись по всей комнате. Вскоре лекарь вышел и доложил:

— К счастью, сухожилия госпожи шицзы не задеты. Но рана на руке очень глубокая. До полного заживления нельзя мочить водой и выполнять тяжёлую работу. Нужно хорошо ухаживать, иначе могут остаться последствия.

Жун Хэн нахмурился. Рана оказалась серьёзнее, чем он думал. Он видел, как много было крови. Это он не смог её защитить, позволил так унизить. Жун Хэн повернулся к Сун Чаоси, его тон был крайне недовольным:

— Матушка, даже если А-Янь в чём-то провинилась, даже если она по молодости и неопытности дерзила вам, вы не должны были так поступать… Матушка, вы старшая, проявите хоть немного снисхождения!

Он считал, что сказал это достаточно деликатно. Если у неё есть хоть капля такта, она должна извиниться перед Чаоянь, и тогда инцидент будет исчерпан, и все сохранят лицо.

Кто бы мог подумать, что Сун Чаоси в ответ лишь едва заметно усмехнётся:

— Шицзы, хоть вы и шицзы, но я, ваша мачеха, не могу не спросить: вы и за пределами дома ведёте себя так же?

Жун Хэн замер и слегка нахмурился:

— Сын не понимает, что имеет в виду матушка.

Сун Чаоси нравилось, когда он вёл себя как младший, но ей было отвратительно, что Жун Хэн и Сун Чаоянь сговорились против неё. Судя по тому, как он защищал Гу Янь, он уже знал, кто она на самом деле. Она думала, что Жун Хэн научился отличать правду от лжи, но он, видимо, всё так же не мог отличить правду от лжи.

— Даже в суде выслушивают показания всех сторон. Почему же шицзы, выслушав лишь матушку Чэн, сразу решил, что это я наказала Гу Янь?

Гу Янь за ширмой покрылась холодным потом. Она не могла выйти и обвинить Сун Чаоси напрямую — как невестка, она рисковала навлечь огонь на себя. По идее, её план был безупречен, но стоило Сун Чаоси заговорить, как она почувствовала неладное.

Эта женщина была слишком спокойна. Её уверенный вид заставлял думать, что у неё в запасе есть ещё какой-то ход.

Гу Янь нервно сжала платок. Жун Хэн, подумав, сказал:

— Если матушке есть что сказать, говорите прямо.

Сун Чаоси усмехнулась, уже не пытаясь изображать добродетель:

— Шицзы говорит таким тоном, будто и впрямь ведёт дознание. Будто я преступница, а вы меня допрашиваете?

Жун Хэн разозлился. Он всего лишь задал пару вопросов в ответ на её же слова, а она его высмеивает. Как она так умеет говорить? С ней невозможно спорить. Но ведь Чаоянь так сильно ранена, это же очевидно.

Сун Чаоси, видя, что дело зашло достаточно далеко, села в кресло с полукруглой спинкой и невозмутимо произнесла:

— В момент происшествия я стояла перед госпожой шицзы. Ваза была справа от меня. Так вот, я спрашиваю шицзы: по её описанию выходило, что она никак не могла этого сделать. Если человека толкают, он падает в противоположную сторону, а не лицом к тому, кто его толкнул. Но Гу Янь упала головой как раз в сторону Сун Чаоси. Это противоречит всякой логике.

Видя, что он молчит, Сун Чаоси снова улыбнулась:

— Я пришла утром поприветствовать матушку. Если бы я и вправду хотела её толкнуть, зачем бы я выбрала покои матушки? Неужели шицзы думает, что я нарочно хотела, чтобы матушка увидела, как я толкаю госпожу шицзы? И раз уж шицзы подсознательно решил, что это сделала я, на то должны быть причины? Или шицзы считает, что все свекрови и невестки в мире таковы, и для меня, мачехи, совершенно нормально изводить невестку?

Жун Хэн именно так и думал. Сун Чаоси — мачеха. Недавно Гу Янь возжигала благовония в память о госпоже Чэн, и Сун Чаоси, естественно, была недовольна. К тому же она никогда его не любила, так что вполне могла выместить злость на Гу Янь. Но разве он мог сказать это вслух? Здесь же была старая госпожа! Сказать, что все свекрови таковы, значило намекнуть, что и старая госпожа такая же. А старая госпожа всегда благоволила к Сун Чаоси.

Только тут он вспомнил, что у Сун Чаоси, кажется, со всеми были хорошие отношения, кроме Сун Чаоянь.

Жун Хэн потерял дар речи. В этот момент послышались тяжёлые шаги, и в тени у створчатой двери появился Жун Цзин в тёмном халате.

— Что здесь произошло?

Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение, предшествующее буре. Слуги замерли, боясь проронить хоть слово. Сиюэ взглянула на старую госпожу и, получив её одобрение, рассказала всё по порядку. Сун Чаоси слушала без всякой реакции, лишь взяла стоящую рядом чашку с тёплым чаем, сдула с поверхности чаинки и сделала глоток.

Жун Цзин вошёл, поприветствовал старую госпожу, а затем обвёл всех тяжёлым взглядом, остановившись на Жун Хэне.

— Ты тоже считаешь, что это твоя мать её толкнула? Каковы твои основания?

Жун Хэн опустил голову, покрываясь холодным потом. Странно, но мгновение назад он был уверен, что это дело рук Сун Чаоси. Но теперь, когда отец задал этот вопрос, он вдруг понял, что его доводы несостоятельны. Даже если Сун Чаоси хотела навредить Гу Янь, ей незачем было делать это у старой госпожи. Гу Янь каждый день приходила приветствовать Сун Чаоси, и если бы она выбрала павильон Хусинь Сяочжу, где были только её люди, это было бы для неё гораздо выгоднее. Но матушка Чэн сказала, что в комнате были только Гу Янь и Сун Чаоси. Если не Сун Чаоси, то кто? В комнате было двое, неужели…

Его брови нервно дёрнулись, когда в голове мелькнула догадка, но он тут же отбросил эту абсурдную мысль. Даже если Чаоянь и затаила обиду на Сун Чаоси, она была такой доброй девушкой, что никогда бы не опустилась до такой низости. Она не такая.

— Сын лишь задал матушке несколько вопросов, я не утверждал, что это сделала она.

Жун Цзин бросил на него беглый взгляд, затем посмотрел на матушку Чэн. Его голос стал ледяным:

— Ты видела, как госпожа её толкнула?

Перед старой госпожой матушка Чэн ещё смела что-то говорить, но перед Жун Цзином она не осмеливалась произнести ни слова. Гуна не обманешь женскими интригами. Если он рассердится, то может запросто вышвырнуть их всех вон.

Матушка Чэн, стоя на коленях, пробормотала:

— Старая слуга видела, как супруга гуна схватила госпожу шицзы за пояс с нефритовыми подвесками, а потом отпустила…

Жун Цзин с силой швырнул чашку. Звон разбитого фарфора нарушил тишину, чай разлился по столу.

Все слуги опустили головы, боясь дышать.

Сун Чаоси тоже вздрогнула и сглотнула. Его лицо было мрачным и страшным. Что уж говорить о слугах, даже ей стало не по себе. Он и так казался неприступным, но на самом деле редко гневался. На памяти Сун Чаоси это был первый раз. От его гнева матушка Чэн начала биться головой об пол, бормоча: «Старая слуга заслуживает смерти».

Голос Жун Цзина звучал глухо:

— То есть никто ничего не видел? Из-за беспочвенных домыслов вы окружили её, что за безобразие! Она — супруга гуна, как вы смеете её допрашивать?

После этих слов даже Жун Хэн опустился на колени. Он склонился очень низко.

— Это вина сына. Я проявил неуважение к матушке. Если отец хочет наказать, накажите сына!

В глазах Жун Цзина промелькнуло разочарование. Жун Хэну не хватало решительности, он был слишком мягок. Не мог справиться даже с такой простой домашней интригой. До этого Гу Янь была замешана в истории с Седьмым ванъе, но Жун Хэн поднял много шума, а в итоге всё спустил на тормозах, не наказав её. Если так пойдёт и дальше, это лишь поощрит распущенность в доме. Гу Янь — госпожа шицзы, будущая супруга гуна. Как такая пара сможет управлять поместьем?

Он вдруг позвал:

— Лян Шии!

Лян Шии спрыгнул с крыши и преклонил колено перед Жун Цзином.

— Гун!

— Ты сегодня охранял госпожу. Я спрашиваю тебя, это госпожа толкнула госпожу шицзы?

Лян Шии взглянул на Сун Чаоси и твёрдо ответил:

— Госпожа не толкала госпожу шицзы. Более того, я видел, как госпожа пыталась её удержать. Но госпожа слаба телом и не смогла удержать госпожу шицзы. Та дёрнулась, упала и поранила руку!

Все были поражены. Получается, Сун Чаоси не только не виновата, но ещё и спасала Гу Янь?

У Жун Хэна похолодело внутри. Он, родной сын, оклеветал мать! Это был страшный проступок. Не успел он извиниться, как услышал слова Жун Цзина:

— Нужно ли тебе расспрашивать здесь, толкнула твоя мать или нет? Пойди и спроси свою жену. Один вопрос — и всё станет ясно.

Жун Хэн только поднялся, как из-за ширмы вышла Гу Янь. На ней сегодня был бэйцзы цвета лотоса, а на лице — сама невинность.

— Что случилось?

Жун Хэн нахмурился:

— А-Янь, как ты поранилась?

Под взглядом Жун Цзина Гу Янь едва могла улыбаться. Она опустила голову.

— Я… я сама нечаянно разбила вазу. Это матушка пыталась меня удержать.

Жун Хэн резко повернулся к матушке Чэн. У той закружилась голова. Она и подумать не могла, что, пытаясь помочь Гу Янь, окажется крайней. Гу Янь даже не возражала, а когда дело приняло дурной оборот, свалила всю вину на неё. Обе были актрисами на одной сцене, но Гу Янь сошла с неё первой, оставив все грехи на её совести.

Матушка Чэн стиснула зубы и начала бить себя по лицу.

— Это старая слуга ослепла! Я видела, как госпожа держит госпожу шицзы, и подумала, что она её толкает. А госпожа, оказывается, из добрых побуждений пыталась её удержать. Это я превысила свои полномочия!

Лицо Жун Цзина не изменилось. Он лишь ровно произнёс:

— В государстве есть законы, а в семье — свои правила. В нашем поместье всегда были строгие порядки. Матушка Чэн, будучи слугой, посмела сеять раздор между господами. Отправляйся и прими наказание. Если такое повторится, тебя продадут через торговца людьми.

Матушка Чэн перепугалась. Она знала, насколько суровы правила в поместье гуна — они были основаны на воинском уставе. Ей наверняка всыплют сорок ударов палками, а исполнять наказание будут подчинённые Жун Цзина. После такого она лишится половины жизни. Но если она откажется, её выгонят из поместья. Здесь хорошо относились к слугам, куда ей ещё идти? Оставалось лишь стиснуть зубы и терпеть.

Жун Хэн подошёл к Сун Чаоси и поклонился.

— Матушка, это всё моя вина. Гу Янь невинна, она просто от сильной боли не успела всё объяснить. Это всё недоразумение.

Сун Чаоси мысленно усмехнулась. «Недоразумение, значит? Сказали "недоразумение" — и всё тут?» Она с иронией улыбнулась:

— Я знаю, что я всего лишь мачеха шицзы. Вполне естественно, что вы мне не доверяете.

Жун Хэн снова покрылся потом. Он взглянул на Жун Цзина и, наконец, стиснув зубы, сказал:

— Матушка, если вы так говорите, значит, не прощаете сына. Сын был глуп и готов понести наказание вместе с матушкой Чэн. Прошу вас, не принимайте это близко к сердцу. В сердце сына вы ничем не отличаетесь от моей родной матери. Не гневайтесь, матушка, не портите себе здоровье.

Услышав, что он собирается понести наказание, Сун Чаоси тут же оживилась. Она скромно ответила, что все они одна семья, и не стоит шицзы себя истязать. Сказала, что это пустяк, она и не думала обижаться, и что дело прошлое, так зачем же наказывать себя?

Неизвестно, как другие, но после её слов лицо Жун Цзина стало ещё мрачнее, и Жун Хэну ничего не оставалось, как отправиться за наказанием.

Гу Янь с тревогой смотрела ему вслед, а затем в сопровождении Линьлан вернулась в свой двор. С её уходом этот фарс наконец закончился. Сун Чаоси с улыбкой извинилась перед старой госпожой:

— Матушка, это я плохая свекровь, не смогла уладить дело. Если бы я проявляла больше заботы к шицзы и его супруге, слуги бы не питали ко мне таких предубеждений.

Старая госпожа взяла её за руку и вздохнула. Она прожила в этом доме много лет, как ей не видеть всех этих интриг? Она молчала, чтобы посмотреть, как Гу Янь и Сун Чаоси поведут себя. Она не ожидала, что у Гу Янь такой характер, и тем более не думала, что Сун Чаоси сможет так выдержать, не потеряв самообладания под градом обвинений. Это заставило её ещё больше уважать Сун Чаоси.

— Тебе пришлось нелегко. Сиюэ, принеси мою шкатулку для драгоценностей, — когда Сиюэ вернулась, старая госпожа с улыбкой достала мешочек с южным жемчугом. Эти жемчужины не походили на обычные, они отливали нежно-розовым светом. Она улыбнулась. — Этот южный жемчуг очень редкий. Возьми его, пусть ювелир украсит им твои шпильки. Ты так красива, тебе очень пойдёт.

Сун Чаоси немного поскромничала, но старая госпожа настояла, и ей ничего не оставалось, как принять этот бесценный дар.

Госпожа Гао, наблюдавшая за всем со стороны, покачала головой. Её служанка Сянжун, боясь, что госпожа сочтёт старую госпожу несправедливой, тихо спросила:

— Как вы думаете, супруга гуна всё-таки толкнула её или нет?

Госпожа Гао усмехнулась:

— Толкала она или нет — неважно. Важно то, что скажет её муж. Гун — глава семьи. Все эти интриги в доме и во дворце в конечном счёте ведутся ради сыновей. Методы Гу Янь мне не по душе. Сразу видно, что она из мелкопоместных, не видела света. Если бы она вела себя смирно и ничего не делала, её сын всё равно стал бы будущим шицзы. Но ей не сидится на месте. Посмотрим, чего она в итоге добьётся.

Сказав это, госпожа Гао вошла поприветствовать старую госпожу, и та подарила ей такой же мешочек южного жемчуга.

Паланкин плавно покачивался, направляясь к павильону Хусинь Сяочжу. Жун Цзин сидел с мрачным лицом. Когда он молчал, он выглядел суровым и властным, и воздух в паланкине, казалось, сгустился до удушья. Он добился для неё титула, защищал её на каждом шагу и при всех оказывал ей почёт. Это не могло не тронуть Сун Чаоси. Она подвинулась к нему, коснулась его ладони и, прижавшись к нему, заискивающе проговорила:

— Спасибо гуну за защиту. Сегодня, когда вы защищали Чаоси, вы были особенно неотразимы и величественны!