Стали мамой и папой

— Дорогой!

Ленивым выходным днём.

Я поливал цветы на балконе, когда Си Ын вдруг ворвалась и взволнованно позвала меня.

— М? Что такое?

— Некогда объяснять. Быстро иди.

Я обернулся спросить, а она руками показывает: мол, ни секунды терять нельзя.

Си Ын редко так выходит из себя. Значит, случилось что-то важное.

— Что происходит?

— Только что Хана назвала меня «мама»!

И точно.

— Ма-ма!

Стоило нам вдвоём зайти в гостиную, как Хана, сидевшая на подушке, подняла лицо к Си Ын и так её окликнула.

Произношение ещё немного корявое, но «мама» было совершенно отчётливым. К тому же она тянула к Си Ын обе руки — словно прекрасно понимала, что говорит.

Си Ын была так счастлива, что схватила меня за рукав и принялась лихо его трясти.

— Слышал? Что нам делать? Наша Хана теперь умеет звать меня «мама»!

Она до глубины души растрогалась. Что делать? Радоваться, конечно.

Вообще, это было не первое её «ма-ма». С недавних пор, когда Хана начала лепетать, у неё иногда проскальзывали «мама» и «папа».

Но раньше она произносила это, показывая на кружку или книжку с картинками.

А сейчас — сказала прямо маме. Значит, начинает понимать значение слов.

Я невольно расплылся в улыбке — и от того, как растёт Хана, и от того, как мило сияет Си Ын.

И тут вдруг меня осенило.

Постой-ка.

Раз она может звать «мама»… может, и «папа» тоже?

Надежда вспыхнула и разрослась вмиг. Услышу ли я наконец «папа» от Ханы? Я сам того не заметил, как заулыбался шире.

— Хана.

На мой нетерпеливый голос Хана повернула ко мне лицо.

Я большим пальцем показал на себя:

— Хана, а я кто?

…

— Понятно.

Я уже было повернулся к балкону, но Си Ын удержала меня.

— Как ты можешь обижаться на ребёнка?

— Да я не обижаюсь. Просто подумал: раз Хана маму больше любит, отойду в сторонку — поиграйте вдвоём.

— Это и есть «обижаться», глупыш.

…

— Серьёзно, будто у меня не один ребёнок, а два.

Возразить было нечего — я лишь сжал губы, а Си Ын цокнула языком.

Честно, я не ду́лся. Хане девять месяцев. И мозг, и язык, и губы — всё ещё учится.

К тому же «ма-ма» легче, чем «па-па» с сильным смычным звуком. Не буду же я злиться только потому, что мама даётся раньше, чем папа. …Хотя, возможно, самую малость я и киснул.

Я повернул обратно от балкона:

— Что ж, логично. В будни она целый день с мамой. В выходные — либо мы вдвоём ухаживаем, либо я больше помогаю, а ты — «главная». Естественно, «мама» ей привычнее.

— Хм, правда ведь?

Согласившись, Си Ын глянула на Хану.

Я проследил взгляд. Хана сидела на подушке и игралась игрушечной чашкой.

— Тогда вот что.

— Да?

Си Ын подняла на меня глаза:

— Хочешь сегодня заняться всем ты?

— Что?

Так на сегодняшний день я и стал «дежурным папой».

Я — полностью за Хану, а Си Ын — наблюдает со стороны и при необходимости подстрахует. Роли поменялись местами.

Я изучал уход ещё до рождения Ханы. Прошёл «папин» класс в послеродовом центре и не раз наблюдал, как Си Ын обращается с малышкой.

Так что проблем быть не должно… но нервничал я прилично. Плечи сами собой напряглись.

— Вот и прикорм подъехал.

Си Ын вернулась с мойки, поставила на стол пластиковую миску.

Хана как раз переходила от груди к прикорму — молока становилось меньше, кашек — больше. По-всякому видно, как она растёт.

В миске — рисовая каша с овощами. Выглядело так аппетитно, что самому хотелось ложку.

Похоже, кулинарные навыки Си Ын распространяются и на «детское меню».

Она надела Хане слюнявчик:

— В этот раз ты сама корми. Вообще, я её тренирую держать ложку и есть самой…

— Но?

Си Ын скривилась:

— Тебе доверять сразу — будет слишком хаосно.

— Ну да.

Поспорить трудно. Я с благодарностью принял её милосердие и решил сегодня кормить сам.

Пора играть роль «папы» как положено. Я сел рядом с Ханой.

Си Ын устроилась за Ханиной спинкой — вне поля зрения дочери, чтобы при необходимости подменить. Надеюсь, не понадобится.

Последнее время я во время кормления лишь вытирал ротик. Справлюсь ли с ложкой?

Деревянно копируя движения Си Ын, я поднёс ложку:

— Ну-ка, Хана. Скажи «а-а-а»…

…

— Эм. Хана? «А-а-а»…

…

— Хана, «а».

…

Ноль реакции. На ложку с кашей даже не взглянула — вертела головой, ища, что поинтереснее.

Как так? На первом шаге — и промах. Я опустил плечи, а Си Ын тихонько хихикнула:

— Она же недавно молочко хорошо поела. Может, не голодна?

Эта версия меня спасла:

— А! Точно-так-точно? Сы-ы-ытая? Не потому что папа кормит, ага?

— Дай-ка я на секундочку.

Си Ын поднялась и стала рядом с Ханой.

Эстафетную ложку пришлось передать.

Си Ын звонко:

— Хана-а~ «А-а-а».

— А.

— О…

Хана раскрыла рот, будто и ждала именно этого.

Я тоже уставился с открытым ртом.

Как только ложка оказалась во рту, Хана медленно прожевала, насладилась вкусом — и улыбнулась во весь рот.

А я — нет.

Си Ын, с виноватой улыбкой, подбирала слова:

— Просто она не привыкла. В последнее время я кормлю чаще.

— Ага… наверное.

Слова в ушах отдавались горечью.

Утешая меня, Си Ын продолжала кормить.

Хана принимала ложку от мамы без колебаний.

Поев, Хана вернулась в гостиную. Сияла — сытая и довольная.

Села на любимую подушку и стала оглядываться: не найти ли ещё чего интересного.

Пока я молча на неё смотрел, Си Ын протянула мне что-то.

— Держи.

— М?

Это был игрушечный пульт, любимая Ханина «штука». Нажмёшь — заиграет музыка.

С моим растерянным видом Си Ын усмехнулась:

— Хана обожает играть. Если ты возьмёшь игрушку, она точно обратит внимание. Потряси, зови вместе поиграть.

— О.

Звучит убедительно.

Кормёжку я провалил, но поиграть — проще. Пока Си Ын занята делами, мы часто возимся с игрушками.

— Спасибо.

— Не за что.

Она села на диван, локти на колени, подбородок на руки — и следит за нами. Снова — позади Ханы, вне её взгляда.

Это же мои обычные «выходные обязанности». Делай как всегда.

Я присел перед Ханой. Она уставилась на меня.

Я встряхнул пульт в поле её зрения:

— Хана, поиграем вот этим?

— Ма!

Хана выкрикнула — даже не взглянув. Бывает. Если хочется поспать или просто посидеть — играть откажется.

Не хочет сейчас? Я мягко переспросил:

— Что сказала?

— Мама!

— О, мама?

Значит, при живом папе с игрушкой ей нужна мама?

Пока я мялся, Хана расставила ладони на полу, развернулась, заметила на диване Си Ын — и поползла, обняв маму за ноги:

— Мама!

— Да, Хана.

Си Ын ответила дочке, но смотрела на меня.

В её взгляде — извинение. Хотя извиняться тут не за что. Её, похоже, гложет мысль, что она «монополизирует» внимание Ханы.

Я широко улыбнулся:

— Всё нормально. Видимо, папе ещё учиться и учиться.

— Да ты что… Это не так…

Си Ын глядела тревожно.

Правда, всё хорошо. Я махнул рукой — мол, не переживай — и снова подсел к Хане.

Теперь Хана всё же заинтересовалась игрушкой.

Финалом дня — дневной сон.

Я взял Хану на руки и уложил на кроватку в детской. От рук она никогда не отказывалась — малыши в этом возрасте обожают, когда их держат.

— На сон — просто мягко поглаживай. Если не сонная — не уснёт. Тогда позже ещё раз.

— Угу.

И это делал много раз. Чтобы нам побыть вдвоём в тишине, Хане важно поспать.

Опыт «погладить — дождаться тихого дыхания» у меня десятками эпизодов.

В полутёмной комнате под светом торшера Хана лежала с широко раскрытыми глазами. Похоже, не клонит.

— Хана, поспим?

— У-у.

…По ответу — совсем не хочет.

Ладно. Я начал мягко её поглаживать. Через несколько минут дыхание обычно выравнивается, и тогда ладонь можно убрать — сон удался.

— Хана, баю-баю, баю…

Я даже вполголоса запел колыбельную. Как и в тот раз для Си Ын, слов знал только пару — и крутил их по кругу, будто заклинание.

Прошло довольно долго.

И в итоге Хана:

— У-у!

Всё ещё бодра, только изгибалась и «пела».

Никаких признаков сна. Большие мамины глаза по-прежнему широко раскрыты.

Наконец Си Ын мягко коснулась моего предплечья:

— Кажется, пока не сонная. Давай чуть позже.

— …Хорошо.

Я убрал ладонь.

Стоило исчезнуть «мешающей» руке — Хана перекатилась и принялась играть сама.

С меня сам собой сорвался вздох.

Не успел звук стихнуть, как Си Ын, державшая меня за руку, прижалась сильнее:

— Всё в порядке, Дорогой.

Голос — утешающий.

— Такое, что не спится, — сплошь и рядом. Даже когда я укладываю, через день так бывает. Не расстраивайся.

— Знаю.

Я видел и «неудачные» укладки: Си Ын сдавалась, иногда получалось у меня. Так что причин для тоски — нет.

Но всё же…

Я же сегодня «заменяю маму», а нормально не справился ни с чем. И всё это время казалось, что для неё мама — куда важнее папы.

Может, и правда логично: в период «привязанностей» я часто был на работе или в учебке.

— Не думай слишком об этом.

Си Ын шепнула снова — и голос предательски дрогнул.

Я глянул — и увидел, что она на грани слёз.

Ого. С чего вдруг? Я осторожно погладил её по спине:

— Эй, ты чего плакать собралась?

— Просто…

Она потупилась:

— Ты так стараешься. В будни — работаешь. В выходные — няньчишь, водишь нас, когда выезжаем. Столько делаешь для меня и Ханы… Я боялась, что ты расстроишься.

— М-м.

Приятно, что видит мои старания — но почему плачет она?

Моя жена — бесконечно милая.

Я размеренно погладил:

— Спасибо. Я в порядке. Не плачь.

— Угу…

Она прикусила губу, удерживая слёзы.

И меня отпустило. Голова и сердце потихоньку вернулись к миру.

И правда. Что плохого, если сейчас мама «попопулярнее»? Я и сам маму — то есть Си Ын — люблю больше, чем себя. И живём же нормально.

Я уже собрался отшутиться, как…

Си Ын приподнялась на носках и шепнула мне на ухо:

— Тогда зато…

И, хихикнув:

— Молодец, папа.

…Папа?

— Почему «папа»?

Я улыбнулся в пол-угла, а она игриво ткнула меня локтем:

— Говорю за Хану.

— О как?

Мило, конечно, но если это не сама Хана, не то. Я же не от кого попало хочу услышать «папа».

Честно говоря, уж если выбирать:

— Лучше б ты «оппа» сказала, а не «папа».

— Чего-о?

Си Ын аж лицо сморщила — видно, мысль совсем не по душе.

Ладно, заставлять не стану.

Я просто погладил её волосы. Она глубоко вздохнула — и:

— Ладно.

А потом, едва слышно:

— Только сегодня… оппа.

Голос полный смущения. Торшер светит тускло, но я уверен — щёки у неё стали розовыми.

Мы посмеялись, и я сказал:

— Вот теперь сил прибавилось. Моя «младшая сестрёнка».

— Фу, надоел.

Она проворчала — и даже это показалось мне безумно милым.

Улыбку было не скрыть.

— Па-па.

Пока мы тут, вдруг раздалось это.

— Нет, я просил «оппа», а не «папа».

Я глянул на Си Ын.

Но она широко тряхнула головой:

— Это не я.

— Что?

Тогда…

Мы с Си Ын одновременно посмотрели на Хану.

Встретив наш взгляд, Хана вытянула ко мне обе руки и позвала:

— Да-да!

— О-о…

Я так удивился, что слова застряли.

Не только слова — будто и дыхание.

Конечно.

Хана наконец сказала мне «папа».

На миг показалось, что весь мир затопило светом.

Си Ын, сияя ярче этого света, затрясла мою руку:

— Дорогой! Она сказала «папа», «папа»!

— Я тоже слышал.

Только что она готова была расплакаться из-за меня — а теперь радуется в десять раз сильнее. Какая же у меня благодарная жена.

— Похоже, наконец признала меня папой.

Я усмехнулся, а Си Ын тут же ткнула меня в бок:

— Что значит «наконец»? Она всегда тебя знала. Просто выговорить не могла.

— Хотелось бы верить.

— Точно. Обязательно.

Её голос был мягким и ободряющим.

Она крепко сжала мою руку — словно передавая силы.

Так ли это?

Мы не узнаем, что у Ханы в голове. Спросить сейчас нельзя, а потом она и не вспомнит.

Но одно мы знали наверняка:

Мы теперь по-настоящему — мама и папа.

С этим счастьем мы снова стали поглаживать Хану.

И в этот раз она уснула быстро.

Мы, переглянувшись над её кроваткой, улыбнулись.

Си Ын стала мамой. Я — папой. А Хана — нашей дочкой.

И жизнь нашей семьи продолжалась — тёплая, как всегда.