Имя для нашей дочери

После этого всё помню смутно.

Чётко помню лишь одно: когда напряжение внезапно спало, мне было тяжело даже просто стоять на ногах.

Хотя мучилась Си Ын, а не я. Каким же жалким мужем я себя чувствовал.

И всё-таки в памяти ярко отпечатались две картины.

Облик нашей новорождённой дочери. И взгляд Си Ын, осторожно прижимавшей к себе крошечный, ещё весь в крови, свёрток.

Обе — бесконечно дорогие и любимые.

После короткого знакомства ребёнка отвезли в детское отделение. А Си Ын предстояло терпеть ещё немного: роды не заканчиваются в тот миг, когда появляется малыш.

Возможно, от радости, что успела подержать дочку, Си Ын к тому моменту уже почти не мучилась.

А я лишь стоял рядом и снова и снова шептал:

— Ты так старалась, Си Ын. Ты молодец.

Жене, которая мужественно прошла через этот долгий и одинокий путь.

Когда все оставшиеся процедуры завершили, Си Ын перевезли в палату.

Разумеется, я кинулся следом, но медсестра придержала меня — нужно было объяснить кое-что: ребёнок родился благополучно, часы посещения детской начнутся в такое-то время и так далее.

Потом я собрал наши вещи из семейной родильной: одежду и носочки, которые доставали «на всякий случай», снова уложил в сумку для роддома.

Глядя на тяжёлую сумку с вещами для стационара и послеродового центра, я думал о трудностях, которые ещё впереди.

Выйдя из родзала, я увидел маму — она стояла прямо у двери.

Наверное, ждала, когда дверь откроется. Подошла с мягкой улыбкой.

Я на миг растерялся, потом спохватился:

— О, а вы когда пришли?

— С самого утра.

Утром? На часах уже было за девять. Сколько же она простояла в коридоре?

Я знал, что в родблок пускают только роженицу и мужа. Так что зайти она не могла, но я-то мог бы выйти и поговорить… Если бы она написала, я бы вышел.

— Надо было позвонить.

Мама замахала руками:

— Да как же. У вас тут такое происходит… И как мать, и как свекровь — не должна лезть.

— Хм.

Даже если я и не надрывался, Си Ын точно было тяжело. Уйди я от неё тогда — это стало бы поводом для упрёков на всю жизнь. И даже если бы не сказала, осадок остался бы.

Я кивнул, оценивая её деликатность, а мама усмехнулась. Как всегда — язвительна.

— Ребёнок нормально родился?

— Да. В середине было непросто… но в итоге всё вышло.

— Ох ты. Молодцы.

— Трудилась не я, а Си Ын.

— Это верно.

Мама слегка кивнула.

— Говорят, дети устраивают первый переполох в тот миг, когда решают появиться на свет. С тобой, помню, было ох как нелегко.

— Я же не специально.

— Знаю. Сын у меня — ни разу ещё бед не приносил.

После такой шутки мне стало неловко, я почесал затылок без всякого зуда.

Мама едва улыбнулась.

— Для первородящей, кажется, всё прошло довольно быстро. Может, ещё и потому, что она молодая.

— Похоже на то.

Я читал, что первые роды часто длятся очень долго — порой до суток. На этом фоне у нас получилось относительно быстро.

Но это не значит, что ей было легче. Когда тело на пределе, нужно находить последние силы. От этого только тяжелее.

Я чувствовал благодарность, гордость, вину и ещё… Сколько всего намешалось, что слов не находил. Мама, заметив это, мягко похлопала меня по спине.

— Ладно, иди к ней поскорее. Си Ын намучилась. Скажи, что она справилась.

— Пойдёмте вместе. Сейчас же уже можно.

— Ничего. Поговорите вдвоём, а я чуть позже зайду. Нужно ещё маме Си Ын позвонить. Побеседуйте спокойно, а потом дашь знать.

— Эм… хорошо. Позже наберу.

Я с благодарностью принял её заботу.

Лифт приехал. Двери с тихим звуком раскрылись, мама вошла и помахала мне на прощание.

На слегка морщинистом лице мне вдруг почудилась тень одиночества.

— Мам.

— Да? Что такое?

Перед самым закрытием дверей я окликнул её. Она улыбнулась и ответила.

Сделав глубокий вдох, я сказал:

— Спасибо за то, что родили и вырастили меня.

Одно предложение, в котором было всё, что я чувствовал.

Не только сегодня. И в те месяцы, когда Си Ын носила нашего ребёнка. И когда мы говорили с тёщей. И пока я изучал, что ждёт нас в уходе за малышом. Эти чувства всплывали снова и снова.

Любить — мало. Создать семью и стать родителями — путь вовсе не простой.

Мама опять хмыкнула. Я говорил без намёка на шутку, поэтому её реакция показалась мне чрезмерной.

Пока я думал об этом, мама сказала:

— Даже мой сдержанный сын теперь вот такое говорит.

А потом, глубоко вздохнув:

— Совсем взрослый стал.

С этими словами она тепло улыбнулась.

Двери лифта мягко сомкнулись.

В щёлке мне показалось, что её глаза блеснули влагой.

◎

По указателям я нашёл палату с табличкой «Ю Си Ын».

Сердце вдруг забилось чаще. Нечто похожее на волнение бурлило внутри и не давало успокоиться.

Сделав несколько глубоких вдохов, я медленно открыл дверь.

В одноместной палате, где тёплый утренний свет заливал всё до углов, Си Ын лежала на кровати без сил.

Глаза её были закрыты. На лице, освобождённом от напряжения, читалось облегчение. Под одеялом грудь ровно поднималась и опускалась.

Похоже, едва оказавшись в палате, она сразу заснула.

Её сон я будить не хотел и старался идти как можно тише.

Но, несмотря на мои усилия…

Си Ын вдруг открыла глаза.

— О? Ты пришёл?

Узнав меня, Си Ын спросила охрипшим голосом. На лице лежала спокойная улыбка. Полуприкрытые глаза ясно говорили о том, как она устала и вымоталась.

В тот миг тело само собой двинулось.

Я почти бегом подошёл к кровати. Торопливо, будто куда-то спешил.

Взгляд Си Ын, следивший за каждым моим шагом, на миг удивлённо дрогнул.

Я встал рядом и наклонился — обнял её хрупкое тело.

В моих руках Си Ын вздрогнула.

Почему я так сделал? Это была благодарность за то, что она подарила нам ребёнка? Или вина за её боль? А может, я внутри до дрожи боялся, что в родах что-то пойдёт не так.

Как бы то ни было, отпускать её сейчас я не хотел. Я прижал её крепче, а Си Ын медленно обвила руками мою спину.

Мы молча грелись друг об друга.

Первой нарушила тишину Си Ын:

— Давненько…

— М?

Я подтолкнул её взглядом продолжить, и она крепче сжала меня.

— Давненько… ты так крепко меня не обнимал… Мне так нравится.

— Что?

Я уж было приготовился к чему-то серьёзному, а от её признания губы сами поползли вверх. Даже сдержанный смешок сорвался у неё у уха.

Обычно за такое Си Ын тут же фыркнула бы: «Не смейся». Но сегодня сил на это у неё, видно, не осталось.

Правда и в том, что последние месяцы я почти не обнимал её крепко. Си Ын любит, когда я прижимаю её к себе. Моя «бережность» ради ребёнка, похоже, давала ей повод тихо обижаться.

В компенсацию стоило бы держать её в объятиях весь день.

Хотя бы пока разговариваем, отпускать не хотелось. Прижимая Си Ын к себе и гладя её по голове и спине, я прошептал:

— Ты очень старалась, Си Ын.

От моего голоса её плечи слегка дрогнули, а затем она ответила мягко:

— Ты уже говорил это.

— Правда слышала?

— Конечно.

Я сомневался: в той суматохе легко было что-то пропустить.

Но она ведь и силы в конце собрала, услышав мои слова. Значит, правда всё слышала.

Подтверждая мои мысли, Си Ын добавила:

— Я всё слышала — и от этого держалась. Когда казалось, что всё… сейчас отключусь. Ты так старательно меня подбадривал, и у меня получалось собрать ещё чуть-чуть сил.

— Вот и хорошо… Ты правда молодец, дорогая.

На мои тёплые слова Си Ын уткнулась носом мне в плечо.

Сказала, что думала — вот-вот сознание потеряет. Я просто гордился тем, что она одна прошла через такую муку. И опять чувствовал себя беспомощным — ведь кроме слов ничем помочь не смог.

Я прикусил губу и сказал:

— Прости, что ничем не мог помочь.

— Это как «ничем»? Ты всё время шептал, что я справлюсь.

— Только это и мог.

— И этого хватило.

Си Ын сказала твёрдо и похлопала меня по спине. Рожала она, а жалким ощущал себя я.

— А что ты ещё хотел сделать?

— Хоть бы вместо тебя родить.

— Тогда в следующий раз родишь ты?

— Пойду спрошу, можно ли.

— Прекрати дурачиться.

Си Ын ещё немного посмеялась — сипло, но искренне.

Видеть её смеющейся было облегчением. Казалось, она понемногу приходила в себя, и я за это был бесконечно благодарен.

Кстати, была одна вещь, которую мы могли решить только после рождения. Раз уж Си Ын чувствовала себя неплохо, стоило обсудить её сейчас.

Продолжая гладить её, я сказал:

— Дорогая.

— Да?

— Теперь, когда у нашей Саран есть дата и время рождения, давай дадим ей настоящее имя.

— Ах…

Похоже, она об этом тоже только что вспомнила.

«Саран» — лишь имя для живота, домашнее прозвище. Теперь нужно придумать то самое — имя на всю жизнь.

Чем раньше мы начнём звать её по имени, тем быстрее наладится наша связь. Хотелось решить всё, пока Си Ын ещё в больнице.

Если по-моему, можно было бы и «Саран» оставить. Но у Си Ын мог быть другой взгляд. Теперь, когда известны дата и час, она могла захотеть обратиться к профи по именам.

Я молча дождался её ответа.

Немного помедлив, Си Ын сказала:

— Вообще-то у меня есть вариант.

— Правда?

Уже придумала? В духе основательной Си Ын — быть готовой заранее.

— Какой?

Си Ын ответила ясно:

— Хана.

— Хана?

— Угу. Как тебе?

— Красиво. А что значит?

На мой серьёзный вопрос Си Ын так же серьёзно ответила:

— Она у нас первая. «Хана» по-корейски — «одна».

— Хм…

Просто и прямо. Надеюсь, это не моё влияние…

С моей фамилией получится «Ли Хана». Звучит легко и приятно, пишется просто, в английском тоже не потеряется. Не то имя, за которое дразнят.

Если и есть загвоздка…

— А что делать со вторым ребёнком? Ли Дуль? Ли Дури? Такими именами ведь редко называют.

— Хм, верно. «Ли Ёдоль» я тоже ни разу не слышала.

— Вот-вот.

…«Восемь», значит?

— В общем, — оборвала она мои рассуждения, — первую называем Ханой, а для остальных подумаем о другой системе. Идёт?

— Думаю, да.

Спорить поводов не было. Да и имел ли я право спорить? За двадцать с лишним лет я окончательно убедился, что вкуса и чутья у меня кот наплакал.

Зато у Си Ын — с этим всё в порядке. Может, и правда стоит доверить ей всё целиком.

Поразмыслив, я сказал:

— Давай так.

— Угу.

Си Ын тихо рассмеялась.

Ли Хана…

Даже имя придумали — теперь по-настоящему чувствуешь себя родителем. Хотя какое там «чувствуешь» — им и стал.

В любом случае мы перевалили через страшный перевал. Пока уходило напряжение, у меня непроизвольно вырвался вздох.

Си Ын, которой десять месяцев было тяжело даже делить со мной постель, теперь тоже сможет отдыхать свободнее. А дальше — уход за ребёнком, и ношу мы понесём вдвоём.

Я осторожно уложил Си Ын, которая всё это время была у меня в объятиях. Она недовольно поджала губы, но сейчас важнее восстановление. Обниматься у нас впереди ещё десятки лет.

Вместо этого я погладил её по голове и сказал:

— Пока отдохни. А потом пойдём посмотрим на Хану.

— Ладно…

Ответ прозвучал с ноткой досады. Наверное, хотела, чтобы я держал её дольше. С первой нашей встречи я знал: упрямства в ней — хоть отбавляй.

Разумеется, вслух я такого бы не сказал.

— Дорогая.

— Что?

Смотря прямо в её чуть обиженные глаза, я сказал:

— Спасибо.

Простые слова благодарности.

Но само собой, в них было спрятано слишком многое.

Си Ын, не меняя обиженного выражения, уставилась на меня. Мы словно играли в гляделки — глаза встречались, а губы молчали.

Лишь спустя какое-то время пришёл ответ:

— Нечего.

Си Ын закрыла глаза, будто смакуя мою благодарность, и добавила:

— Это я… гораздо больше благодарна.

И улыбнулась свежей улыбкой — светлой, как солнце в окне.

Говорят, нет на свете женщины прекраснее, чем только что родившая мать. Похоже, правда.

Сейчас передо мной распускалась самая ясная и ослепительная улыбка, какую я когда-либо видел на лице Си Ын.

Мы ещё немного смотрели друг на друга, и я спросил:

— Си Ын.

— А?

Она наклонила голову: мол, что ещё?

Не глядя ей в глаза, я спросил:

— …Можно я обниму тебя ещё раз?

В ответ Си Ын цокнула языком.